"Фантастика 2024-149". Компиляция. Книги 1-24 (СИ), стр. 1358

— А что там говорили про пирожные? — спрашивает Спик, когда наши гости с охраной окончательно покидают склад.

Усмехаюсь.

— Вилли, — кричу. — Тащи сюда коробку, — и уже парням: — Угощайтесь.

— А ты что, не будешь? — удивляется Тед, видя, что уже направляюсь к роботам.

Отмахиваюсь.

— Обойдусь.

Гостинцы от Доры Корденец не вызывают у меня аппетита.

Когда вечером возвращаюсь со склада, госпожи Корденец уже нет. Изабелла и Гай, как обычно, ждут меня за столом. Отмечаю, что на запястье брата по-прежнему надет коммуниктор с битым экраном. Морщусь — нехорошо получилось, нечестно по отношению к Гаю.

А ведь еще нужно придумать предлог, чтобы снова попасть в кабинет и забрать "жучок".

— Ты вел себя отвратительно, — высказывает мне Изабелла, стоит сесть за стол.

— Почему? — изображаю непонимание.

— Почему, — передразнивает. — Думаешь, я не поняла, что ты не кашлял, а насмехался? Да ты даже за пирожные не сразу поблагодарил.

— Что за пирожные? — заинтересовывается Гай.

— Их уже съели, — нетерпеливо отрезает Изабелла.

— Угу, — каюсь. — Прости.

Мальчик досадливо вздыхает. Надо было и правда не воротить нос, а принести брату свою порцию — все какое-то разнообразие.

— Ты мог хотя бы улыбаться ей, — не унимается Изабелла. — Разве это так сложно? Я же видела, как ты зажался, стоило Доре к тебе прикоснуться.

Глаза Гая становятся огромными, брови уходят под челку, но он опускает голову, чтобы не привлекать внимания матери и подслушать побольше.

Совсем она уже, что ли? Даже при ребенке готова обсуждать эту тему?

— Еще бы я не зажался, — выпаливаю. — Я всегда зажимаюсь, когда ко мне жмутся похотливые старухи.

Гай закашливается, тянется к стакану с водой, хватая ртом воздух. Изабелла стучит его по спине и одновременно убийственно смотрит на меня. Отлично. Это я виноват?

— Алекс пошутил, — произносит сухо. — Твой брат не самый воспитанный молодой человек. Ты ведь знаешь, госпожа Корденец не заслуживает к себе такого отношения. Ты ведь пошутил? — уже сквозь зубы. — Да, Алекс?

Госпожа Корденец заслуживает смертной казни. Но не из-за пристрастия к молодежи, конечно, а за производство и продажу наркотиков, а также удерживание в плену людей и многочисленные убийства.

— А я вообще шутник, — огрызаюсь.

— Прекрати, — давит Изабелла.

Я еще ничего и не начинал.

Сжимаю челюсти и отворачиваюсь. Еда на моем подносе не тронута.

Еще бы я не похудел, если мне изо дня в день портят аппетит.

Дверь в комнату открываю рывком, залетаю внутрь и хлопаю ею так, что стены дрожат.

Ди сидит на кровати, расчесывает влажные после душа волосы. Испуганно вскидывает на меня глаза.

— Лаки, что-то случилось?

— Ничего, — выпаливаю. — Все просто замечательно.

Рука с расческой замирает. Во взгляде волнение и непонимание.

На ходу срываю с себя свитер, бросаю прямо на пол и запираюсь в ванной.

Мало Изабелле было рассуждений за ужином, так по дороге из столовой еще раз выслушал лекцию о том, что я расстроил госпожу Корденец своей холодностью. Теперь мне просто необходимо подумать о своем поведении и в следующий ее визит непременно "порадовать" гостью.

По-ра-до-вать.

Как, интересно? Прямо на посадочной площадке? Или Изабелла будет так любезна, что выделит нам комнату с кроватью? Тьфу.

Успокаиваюсь только под душем.

Не знаю даже, почему меня сегодня так задели слова Изабеллы. Вроде бы не ждал и не жду от нее ничего хорошего, но ее настойчивость и попытки уложить меня в койку со старухой уже просто за гранью. Такое чувство, что еще немного, и она перевяжет меня ленточкой и пошлет Доре Корденец посылкой. А на посылку непременно наклеит ярлычок: "Осторожно. Хрупкий груз". Я же не просто вещь, а вещь ценная. Юный гений — ни дать ни взять.

Когда выхожу из ванной, Ди все еще не спит — лежит в постели, подложив сложенные ладони под голову, ждет моего возвращения.

Снова чувствую себя оленем. У нас же было такое чудесное утро…

Подхожу, плюхаюсь на пол, опираюсь спиной о край кровати и подтягиваю к себе колени.

— Извини, — говорю. — Сорвался.

Молчание. Вопрос:

— Что она сделала?

Дергаю плечом.

— Ничего. В смысле ничего нового. Продолжила тему со старухой. И… переборщила.

— Она тебя заставляет? — ахает Дилайла, и мне хочется стукнуться головой об стену.

Кому я жалуюсь? Девушке, для которой сексуальное насилие — самый страшный кошмар?

Хмыкаю.

— Да кто ж меня заставит? Допекла просто, — оборачиваюсь, натягиваю на лицо улыбку. — Все не так плохо, правда, — Ди смотрит внимательно, кусает губы. — Кстати, она привезла мне сладостей, представляешь? — продолжаю уже совсем весело. — Старушка.

— Вкусных?

— Не знаю, — признаюсь, — не ел.

Девушка слабо улыбается.

— Думаешь, хотела отравить?

— Это вряд ли, — смеюсь, — она сказала, что я юный гений. А юных гениев не травят, — подмигиваю: — Ну, что скажешь? Похож я на юного и гениального?

Но после той хиленькой улыбки добиться от Ди новой не получается.

— Ты похож на загнанную лошадь, — отвечает совершенно серьезно. — Посмотри на себя, у тебя лицо осунулось, синяки под глазами.

А еще баба Дора и Изабелла считают, что я похудел, ага.

Поворачиваюсь, встаю на колени, а локтями опираюсь о постель.

— Что? — спрашиваю ехидно. — Некрасивый стал?

Девушка тоже меняет положение, приподнимается на локте, смотрит пристально.

— Красивый, — отвечает шепотом.

Красивый, некрасивый — не важно, а важно то, что лицо девушки моей мечты сейчас в нескольких сантиметрах от моего.

— Ди, — у меня даже дыхание перехватывает, — можно тебя поцеловать?

Идиотизм ситуации зашкаливает. Мне всегда казалось, что разрешение на поцелуй спрашивают только в детском саду. Ты просто ловишь подходящий момент и целуешь понравившуюся девушку, а она либо отвечает, либо посылает тебя куда подальше. Мне всегда отвечали. Все, кроме Дилайлы Роу.

Но я готов вести себя как идиот, лишь бы снова не отпугнуть и не обидеть.

— Нужно, — срывается с ее губ, и девушка сама подается мне навстречу.

Тот поцелуй, который я украл у нее на борту "Старой ласточки", даже и поцелуем нельзя назвать, так, пародия. А сейчас Ди хочет меня целовать не меньше, чем я ее. У меня просто крышу сносит. Не хочу останавливаться, не хочу ее отпускать. Мы как два умирающих от жажды, добравшиеся до воды.

Я как-то оказываюсь на кровати, обнимаю девушку, перебираю пальцами ее волосы. Ди сама прижимается ко мне, ее руки на моих плечах, она хватается за меня так крепко, будто я ее единственная опора: отпустишь — упадешь в пропасть.

Понимаю, что, если зайду дальше поцелуя, Дилайла меня не оттолкнет, не сегодня. И я чертовски этого хочу.

Но даже со съехавшей набекрень крышей помню о том, что ей пришлось пережить…

Черт, серьезно? Я серьезно собираюсь это сделать?

Делаю.

Отстраняюсь.

— Сегодня мне точно лучше поспать на полу, — говорю, пытаясь восстановить дыхание.

Она смотрит на меня, тоже тяжело дышит.

— Пожалуй, — срывается с ее губ, губ, опухших от моих поцелуев.

Чувствую себя уже не оленем — ослом. Но то, как легко Ди соглашается с моими словами, говорит о том, что поступаю правильно.

— Знаешь, — говорю, вставая с кровати. — По-моему, я плохо помылся. Пойду-ка я еще раз приму душ.

Холодный. Непременно холодный.

— Иди, — смеется Ди.

Но не останавливает.

ГЛАВА 40

— …А однажды мама что-то чинила в машинном отделении, — рассказывает Дилайла, — забралась наверх и оступилась. Упала виском на металлический штырь. Умерла мгновенно.

Молчу. Что тут скажешь? "Мне жаль"? "Сочувствую"? "Соболезную"? Да, соболезную и сочувствую, но какой толк от слов? Ничего не говорю, просто обнимаю крепче.