Заложник, стр. 109

А застолье между тем катилось уже будто с горы.

Успел Александр Борисович и в свой адрес выслушать несколько приятных слов. Сам, в свою очередь, отметил исключительную роль Платона Петровича, переломившего, по его убеждению, «высокое» общественное мнение в пользу Алексея Георгиевича. Большой портрет с траурной лентой сбоку висел над буфетом и притягивал к себе внимание. Красивое, умное лицо, открытый взгляд… Седина на висках. Ну да, та самая…

Народ постепенно терял нить рассуждений, «самоорганизовывался» в отдельные группы. Вероятно, по интересам. Миловидная и молчаливая вдова, которая вначале куталась не от холода, а от душевного, вполне понятного озноба в черную шаль, теперь постоянно курсировала между столом, за которым уместилось больше двух десятков человек, и кухней, притаскивая новые и новые тарелки с закусками, бутылки со спиртным. Ей помогали две-три женщины с раскрасневшимися лицами.

Меньшой в семье, Лешка, играл в своей комнате, рыча там, как авиационный двигатель. Старший, Саша, сидел со всеми за столом, но ни к чему не притрагивался. Слушал, а глаза его были не по-детски печальными и глубокими.

— Скажи, тезка, — обратился к нему Турецкий, — а ты был там, где самолет-то разбился?

Тот отрицательно помотал головой.

— А хочешь?

Он закивал и даже будто засветился интересом.

— Людмила Васильевна… — Турецкий поднялся и перехватил вдову в коридоре с очередной порцией холодца в руках. — Вы не станете возражать, если мы с Сашей съездим в тот лес?

У нее вдруг руки опустились. Турецкий едва успел подхватить тарелку.

— Я и сама там еще не была… — сказала она потерянно. — Машина-то есть, да водить некому… Сказали, там и нет ничего, кроме ямы… Обломки свезли…

— Так я ж на машине. Как вы, не знаю, но, может, еще кто-нибудь захочет?..

Предложение Турецкого вызвало неожиданный прилив энтузиазма. Ехать к месту падения самолета захотели вдруг все. Но стало проблематично другое: кто поведет машины, которых, кстати, хватало? Руки-то водительские были не совсем уверенными. Впрочем, на словах уверенными тут были все без исключения, но Александр Борисович, который практически не пил за столом, а только пригублял, чтоб не сильно наседали соседи, видел, что мероприятие может стать опасным. И уже не рад был своему предложению.

Но, когда имеет место взрыв энтузиазма, находится и кардинальное решение. Да оно, в общем-то, и верное, ведь в городе, связанном с авиацией, не умели водить машины разве что малыши. И стоило выйти во двор, как трезвых водителей для хорошего дела вмиг набралось с лихвой.

К Турецкому сели Мазаевы, Донченко и Платон Петрович. Лешку взяли на колени. После чего остальные гости, набрав в багажники выпивку и закуску, разместились по другим машинам, и кортеж тронулся.

Вот так они и начали по земле крестный путь Алексея Георгиевича…

После моста через сильно обмелевшую речку Гжелку Людмила Васильевна попросила Александра Борисовича, если можно, свернуть налево, объяснив, что фактически месяц не была на выделенном ей участке земли, и неизвестно, когда еще придется. Ну да, что бы ни произошло, а жизнь должна продолжаться… Какой разговор? Турецкий высунул из машины руку и показал следующим позади машинам поворот.

Проехали с полкилометра по грунтовой дороге и выбрались к участкам. Место, конечно, неплохое отвели для семей летчиков. Пологий спуск к реке был словно отгорожен от воды длинной полосой лесопосадки. А участков здесь было, видимо, что-нибудь около сотни. Маленькие, наверное, шесть — восемь привычных соток, и занимали они с гектар давно не паханой земли, может, немного меньше. Кое-где возвышались уже времянки. Строилось два или три кирпичных дома. Но в массе своей каждый участок отгораживался от соседа столбиками с натянутой между ними проволокой, условные такие «заборы».

Земля Мазаевых находилась недалеко от края поля. Те же столбики, та же проволока. Удобство же заключалось в том, что к участку можно было подъехать практически вплотную. Что и сделали.

— Ну, показывай, Людмила, что у тебя тут растет? — солидно вопросил Донченко, выбираясь из машины. — Не густо, прямо скажу…

Вышли из машин и остальные. Осмотрели ровное поле, с одной стороны которого уже было проложено несколько вскопанных борозд. Ну, еще в углу, почти у ограды, приткнулось некое строение, напоминавшее что-то среднее между обычным сельским нужником и собачьей конурой. Или и то, и другое вместе. Четыре шеста, вбитые в землю, служили, вероятно, основой навеса от солнца.

— Что ж ты, мать, так за все лето и не удосужилась?

Донченко, конечно, уже хорошо принял на грудь и несколько утерял «умственную ориентацию». Нашел, как говорится, время и место обсуждать больную проблему. Так подумал Турецкий и хотел было напомнить Василию Петровичу, что, возможно, именно сегодня не совсем уместно… Но не успел. А Донченко, как оказалось, имел на этот счет свою точку зрения.

— Значит, так, народ, слушай меня! — Он поднял руку и дождался полной тишины. — Полагаю своим товарищеским и… гражданским, стало быть, долгом исправить такое положение! На следующие выходные объявляю субботник. От нас, мужики, не убудет, зато вскопаем тут все в самом лучшем виде! И поможем семье нашего друга. Кто против, того с собой не зовем. Я все сказал.

И народ решительно и даже рьяно поддержал начальника испытательной службы. И было это продиктовано, как показалось Турецкому, не хмельной бесшабашностью или желанием поиграть в благотворительность, а искренним проявлением человеческих чувств. Значит, не всегда права «другая математика», и вот здесь, на уровне взаимоотношений нормальных людей, не волков и не баранов, по-прежнему действовали вечные, старые законы. А еще он подумал, что было бы, наверное, очень правильно приехать сюда в следующую субботу, лишняя-то лопата наверняка найдется…

Обломки самолета действительно вывезли с места его падения. Но следы все равно остались. И сломанные деревья, и черная воронка, и обрывки полосатых лент оцепления… И бездонное синее небо над головой. Как в ту субботу.

Встали по краю обгорелой воронки, молча подняли наполненные стопарики, выпили…