Заложник, стр. 107

— Ну хорошо, а откуда знаешь-то?

— Позвонили. Сказали. Но я, ей-богу, к этому никакого отношения не имею. Мне, естественно, коллеги позванивают иногда, но сам я никого ни о чем не расспрашиваю. Охоты нет, Верочка. Скверная история, противная. Вполне может отбить всякое уважение к людям. А я, во-первых, не имею права позволить себе этого, поскольку допрашиваю не только мерзацев, убийц там всяких, а во-вторых, хочешь не хочешь, но я этим козлам обещал не вмешиваться и не направлять следствие, а свое слово я всегда стараюсь держать. Даже при общении с подонками. И, если они слушают сейчас наш телефонный разговор, пусть это знают.

— Думаешь, слушают?

— Не уверен. Но им ведь тоже наверняка хочется знать, чего в дальнейшем бояться. Только я им больше не советчик… А как себя сейчас чувствует Игорь? Как полагаешь, мне не надо ему позвонить?

— Выразить сочувствие? Дождаться наконец скупой банкирской благодарности? Или позлорадствовать? Цель-то какая?

— Ну ты умница! Вмиг отбила всякую охоту… Сочувствие свое я ему уже высказал. Во всяком случае, он в тот момент был искренним, я знаю, и это хорошо. Злорадствовать? Нет, не в моем характере. Говорят, во всяком споре один — дурак, другой — подлец. Дурак — это тот, кто спорит, не зная, что он неправ. А подлец — тот, кто прекрасно это знает и потому, собственно, и спорит. Ради довольно подленького выигрыша, в котором уверен заранее… А вот по поводу твоего «третьего», тут стоит поразмыслить.

— Ты про оплату, что ли? — хмыкнула Вера.

— Про нее самую…

— Ну так какие вопросы? Ты свое дело сделал в принципе. И не твоя вина в том, что эти подонки загубили попутно чью-то еще жизнь.

— В том-то и беда… Вот видишь, и ты легко рассуждаешь, «попутно», мол. Ну да, чужая — не моя. А когда сталкиваются интересы крупных сил, что может собой, в сущности, представлять какая-то мелочь? Потому и говорим себе в оправдание, что победителей не судят! Игорь тоже как-то повторил эту фразу. Эх, Вера, еще как судят! Точнее, надо бы судить… Этак все «победители» на твоем горбу, извини, в рай и въедут.

— Я ведь и обидеться могу!

— Здрасте, с какой это стати?

— А где ты у меня видел горб?

— Извини, погорячился. Так насчет оплаты. Можно без всякого преувеличения теперь сказать, что Игорь меня уже хорошо отблагодарил. С его помощью я едва не потерял веру в человеческую порядочность вообще. Возможно, звучит излишне громко, но, видит Бог, душевного надрыва я в себе не ощущаю. И цену «человечеству», о котором мы тоже однажды с ним рассуждали, тоже, пожалуй, знаю. Его, Игоря Залесского, цену человечеству. Неприглядное это дело, девушка…

Воцарилась пауза. Но нельзя ж было на такой ноте заканчивать разговор.

— Так когда соревноваться-то собираешься? Назови конкретное число. Цветы у вас там подносить положено?

— Не спеши, а вдруг я…

— Как не стыдно! Слушай, а можно я Ирку вытащу? А то, понимаешь, у нее, кажется, сложилось такое мнение, будто ты ничем не отличаешься от той сволочной компании.

— Очень здравая мысль! — захохотала «девушка». — Давайте дружить домами!

— Если ты имеешь в виду Васильевскую улицу, то я бы с удовольствием. Но есть одно серьезное возражение. Ирка отличный психолог и еще, к сожалению, неплохо меня знает. Поэтому просечет. Давай ограничимся приятным застольем, да хоть в том же кабачке Дома кино. Правда, я там давно не был и не уверен, что вспомнят.

— Напомним. Позвоню накануне. А ты передай привет своей «психологине» и не забывай, что отнимать тебя у нее я не собираюсь… Так что вполне можем… дружить.

Турецкий положил трубку, посмотрел в окно на стайку медленно текущих облаков и подумал, что на свете, кроме обилия неприятностей, всякого сволочизма и действительно большого горя, есть немало очень приятных вещей, которым совсем нетрудно придумать хорошее и теплое название. Дружба, например…