А может, я умею? (СИ), стр. 30

Ничего. Отогреем. Или что там делают с обожженными сердцами.

Как же хорошо, что Иришка сказала правду. Умница. У нее будет целый день на то, чтобы смириться с мыслью о том, что о ее беде известно им обоим. И завтра они поговорят — уже спокойно. Вдвоем можно справиться со всем.

Георгий залил заварочный чайник кипятком. Сейчас бы хорошо, конечно, по исконному русскому обычаю, водки накатить. Но нельзя. Голова нужна трезвая — и сегодня и, особенно — завтра.

Устроившись с чашкой чая за рабочим столом, он, наконец, добрался да присланных еще днем данных. Но ничего нового Георгий из них не узнал. Там содержались сведения о теперешнем месте работы Ирины, уже ему известные.

Георгий прихлебывал чай и медленно перебирал листы с информацией, которую собрал об Ирине. И пытался соотнести то, что написано на этих листах, с тем, что рассказала Ира.

Ильин Михаил Евгеньевич. Когда Георгий впервые прочел это имя, оно для него ничего не значило. Кроме того, что этот человек был когда-то мужем Иры. А теперь…

Что ты за человек, Ильин Михаил Евгеньевич, что отправил свою жену на аборт? Что обрек на смерть своего не рожденного ребенка? Человек ли ты? Что ты вообще такое? Порождение ехидны, которая лишила молодую женщину способности иметь детей. Как могла женщина — врач, сама мать — так поступить? Такое сотворить?

Георгий сделал долгий глоток чая. От этих мыслей знобило. А как же было холодно Иришке… от всего этого. По ее словам, по ее глазам, по всем ее поступкам было ясно, что она была против. Это было не ее решение. Но Георгий отчетливо себе представлял, как могли продавить молоденькую девочку муж и свекровь.

А ведь она любила его, своего мужа. И, наверняка, доверяла свекрови — иначе бы не согласилась на то, чтобы операцию делала именно эта женщина. И эти два человека ее предали — каждый по-своему. Георгию были неизвестны детали того, что произошло тогда. Но суть произошедшего, итог — это он знал. Он его сегодня видел.

Георгий видел человека, измученного предательством, чувством вины, ощущением собственной неполноценности. К сожалению, нельзя вернуться назад и исправить ту дичайшую несправедливость, что случилась с Ирой. Но день завтрашний — в нашей власти.

Не бойся, Иришка. Я не могу изменить прошлое. Этого никто не может. Но я умею чинить сломанных кукол. Я это точно знаю.

— Ираида Павловна, как же я рада вас видеть!

— Здравствуйте, Лю… ся, — неожиданно закончила фразу Ирина. Ее растерянность была вызвана не в последнюю очередь наличием в холле отца малыша. В этот раз — настоящего. Ирина и в самом деле видела его несколько раз в «Синей звезде» — мельком. Вблизи он производил еще более внушительное впечатление. Высоченный, широкий в плечах и груди, с большими ладонями, обильно припорошенными сединой висками и умными проницательными глазами. Пожалуй, только глаза и роднили братьев. А в остальном…

— А вы с Георгием совсем не похожи….

Ирина сказала это — и покраснела, как девочка. Господи, она же врач, приехала к болеющему ребенку, а ведет себя, как школьница!

— Характер у нас одинаковый — так люди говорят, — низким голосом отозвался старший брат Георгия и улыбнулся. Ира была готова поклясться, что этот человек не улыбается никогда — его лицо для этого просто не приспособлено. Но у него оказалась невероятно обаятельная и красивая улыбка. Вот еще что у братьев общее.

Ирина лишь неловко кивнула, а Людмила стала спешно выпроваживать мужа — торопливо целуя в щеку и что-то ему на ухо напутствуя. В это время подал голос малыш, и обе женщины стали спешно подниматься на второй этаж.

— Ну, как вы сегодня?

— Небо и земля. Прямо значительно лучше!

— Прекрасно. Сейчас посмотрим. Послушаем.

Все необходимые действия проведены. Малыш и в самом деле выглядит значительно лучше, и дыхание почти без хрипов, и температуры не было. Просто замечательно.

Надо собираться и уезжать. Но Ира отчего-то тянет время. Не нарочно. Она просто охотно поддерживает разговор с Людмилой, отвечает на ее вопросы, сама спрашивает. И это — вместо того, чтобы вежливо попрощаться и уйти. Ссылаясь на то, что ее ждут другие пациенты. Ведь это правда. И все необходимое они с Людмилой уже обговорили. Но Ирина снова медлит.

Ира, наконец, взяла себя в руки. И свою сумку с инвентарем заодно. Но тут почувствовала, как ее локтя коснулись пальцы.

— Ираида Павловна…

— Да? — она обернулась.

— Ираида Павловна… Ирина… Ира! — Ирина даже вздрогнула — и от неожиданности обращения, и от тона Людмилы — очень напряженного. — Ира, не отворачивайся от Гоши!

И тут же, словно ожидая и дождавшись этих слов, заныло-заболело — то ли слева, то ли справа, то ли в горле, то ли в сердце.

— Люся…

— Я не буду вмешиваться не в свое дело, и если так кажется — прости! — Людмила говорила быстро, торопливо. — Я просто про Гошку скажу. Я его давно знаю. Он… он…. — Людмила вздохнула, перевела дыхание. — Он надежный человек. Ему можно доверять. Он не предаст.

Ира поняла, что еще чуть-чуть — и она разрыдается. Вдруг. Как-то вдруг отказала выдержка. И Ира осталась со своей болью, со своими надеждами и попытками выплыть — в упор, лицом к лицу. И не увернуться.

Она отвернулась и часто заморгала, пытаясь прогнать подступившие слезы.

— Да если… если бы… — голос был чужим и каркающим. — Да я верю. Не в нем дело, а… Все не так, как… кажется.

— Мне не кажется. Я знаю. Он тебя любит.

И снова, как вчера, задрожал подбородок.

— Это… не важно.

— А что важно? — Иру безо всяких церемоний взяли за локоть и развернули. Слезы при этом каким-то чудом не полились из глаз, и Людмилу она видела четко. Как и выражение искреннего сочувствия на ее лице. — Что — важно? Ты же его тоже любишь. Дай ему шанс.

Дальше тут находиться невыносимо. Ира кивнула — то ли соглашаясь, то ли отрицая. И, схватив сумку, быстро пошла к двери в детскую.

Люся нагнала ее уже на лестнице. И в спину Ирине прилетело негромкое, но уверенное:

— Он надежный. Он порядочный. Он тебя любит. А еще он упрямый, как сто ослов. Это у них с Гришкой общее.

Глава 10. Подождать, когда рассеется дым, и спросить: «Из-за чего, собственно?». Очень вежливо спросить, даже душевно

1

Синий «ауди» стоит на том же месте, прямо перед главным входом. Этакий синий знак, перечеркивающий все ее надежды. Или, наоборот, дающий. Говорят, синий — цвет надежды. Или это про зеленый. А-а-а… какая разница. Какого цвета надежда, которой нет.

— Говорят, ты упрямый, как сто ослов.

— Неправда. Как триста ослов.

— Это же спартанцев вроде триста.

— Они были на ослах, ты разве не знаешь?

Ирина почувствовала, как дрогнули губы. Она что — собирается улыбнуться? Господи, какой абсурдный диалог. Георгий, ты приехал, чтобы поговорить о спартанцах и ослах?

— Хоть сто, хоть триста. Ты упрямый.

— Неправда, — покачал он головой. — Со мной достаточно легко договориться. Для этого надо просто меня выслушать.

Ирина кивнула. Что ей еще оставалось? И раньше справлялась, и сейчас справится. Достанет сигареты и будет невозмутимо курить. И не расплачется. И будет разумной и рассудительной. И в конце уйдет. Одна.

Она даже с первым пунктом плана не смогла справиться. Она даже сигареты из сумки не достала. Потому что вдруг оказалась в крепких мужских объятьях.

— Я дал тебе сутки на то, чтобы успокоиться и принять неизбежное. Все, они истекли. Никуда я тебя не отпущу.

Ирина замерла. Сердце бухало нечасто, но сильно. А вот руки дрожали мелко. Гоша… Что… вот что ты делаешь?!

— Это ты молодец, что стоишь спокойно, — продолжал говорить Гоша. Она его не видела. Перед носом была серая ткань его куртки. Плечевой шов. Две параллельные строчки. Прямо как их жизни. Две параллельные линии, которые никогда не пересекутся. — Вот так и стой. И слушай меня. Не факт, что и сегодня момент подходящий, но оттягивать с этим больше смысла не вижу, — Ира почувствовала, как шевельнулись его руки на ее спине, притягивая крепче. — Я тебя люблю. Стой смирно! Ты меня тоже любишь, ты сама это сказала. У меня есть два признания — устное и письменное. В сложившихся обстоятельствах самое логичное развитие событий — наш брак.