А может, я умею? (СИ), стр. 26

— Никто не умер, — Гоша резким движением погасил сигарету. — Ну, что там у тебя? — он кивнул на листы в руках Яны.

— А я ведь тебя предупреждала, — медленно проговорила Яна, проигнорировав его вопрос.

— О чем?

— О том, чем грозит тебе тридцатипятилетие.

Георгий фыркнул.

— Ты финансист, Яна, откуда столько фантазии?

— Опасный это возраст, опасный, — пропела Яна. А потом, весьма удачно подражая интонациям великого Озерова, добавила — громко и с экспрессией: — Опасный момент, очень опасный! Нападающий выход один на один с вратарем, удар! Го-о-ол! А нет, блядь. Штанга.

— А ты злорадствуешь? — сощурил глаза Гоша.

— Нет, — невинно округлила глаза Яна. — Но. Так. Тебе. И надо!

После ухода Яны Гоша поняла, что с этой, полученной сегодня информацией, он усидеть дома не сможет.

Куда-то же Ирка делась. Вряд ли умотала обратно в Москву, что бы там ни говорили ее отец и мать. Снимает квартиру? Возможно. Но, очень вероятно, отсиживается дома у родителей. Прячется от него.

А вот хренушки тебе! На каждую козу найдется свой… баран.

Глава 8. Посланные истребители вернулись ни с чем. То есть, даже без горючего

1

Пиликнул телефон. Ирина вытащила его из кармана ветровки. Неожиданно кончилось лето, и полетели первые прохладные деньки. Тепло еще будет, но куртки уже пришлось достать. Пока еще легкие.

На экране телефона значилось сообщение. Прочитав его, Ира замерла.

Мама: Ириша, он сидит около подъезда.

Боже мой… Как же вовремя она прочитала это сообщение. Еще десяток шагов — и Ира бы завернула за угол дома. А там у подъезда — он. Георгий.

Ирина подавила желание развернуться и тут же сбежать, куда глаза глядят. Постояла, пытаясь собраться с мыслями. Пиликнул рабочий чат, она переключилась в него. Несколько минут оживленной переписки на профессиональные темы прояснили голову. Ира шагнула вперед. Сначала уверенно, но подходя к углу дома, шаг совершенно замедлился. Еще постояв, она осторожно выглянула за угол дома. Отсюда прекрасно просматривался их подъезд. И Георгий действительно сидел на скамейке.

Ира несколько секунд смотрела на него, замерев, как парализованная. Впитывая в себя весь его облик, фигуру, обманчиво небрежную позу. Есть такие люди — они могут быть высокие или низкие, худые или толстые, молодые или зрелые, но рядом с ними возникает ощущение, что этого человека — много. Не избыточно, не слишком. Много — в самый раз. Чтобы за этого человека можно в случае опасности спрятаться, чтобы этот человек первым что-то решил, когда начинает падать небо на землю. В таких людях чего-то много. Чего-то такого, необъяснимого, не формализуемого, неизвестного современной медицине. Но оно есть. И это было в Георгии. Такие мысли вдруг настигли Иру, когда она, незамеченная, смотрела на него. Он сидел, расставив ноги, наклонив голову и глядя в экран смартфона. Но при этом было ясно, что в любой момент он готов встать — и подхватить начавшее падать на землю небо.

Господи, откуда эти фантазии… В глазах защипало. Ира резко отступила назад, почти заставив себя сделать этот шаг. Шаг назад. Хотя сердце рвалось туда, к этому упрямому и любимому человеку. Которого так много. В котором так много. Бежать к нему бегом, уткнуться в шею, замереть в его руках. И на какой-то краткий миг поверить, что он все поймет, что за него можно укрыться от всех невзгод.

От себя только не скроешься.

И как бы его ни было много, ей и этого не хватит. Чтобы заполнить бездну внутри.

Если Георгий здесь — значит, его чувства сильнее, чем Ире казалось. На одном упрямстве и чувстве попранный гордыни человек столько не продержится. А он не забыл. Снова приходит. Ждет. На что-то надеется. Сердце заныло совсем больно. И ноги уже были готовы сорваться с места.

Нет.

Он, скорее всего, скажет, что ему это неважно — что у Иры не может быть детей. А она ему обязательно об этом расскажет. Нельзя о таком промолчать. Он даже будет в это верить. Возможно, он будет в это верить долго. Потому что… боже, как же страшно и сладко в это верить… потому что любит. Он умеет любить.

Нельзя давать любящему человеку право выбора. Там, где его выбор очевиден и не в его пользу. Нет. Нет. Нет. Из двух зол выбираем меньшее. Из двух болей — свою.

Ирина развернулась и уверенно пошла обратно. Рано или поздно Георгий уйдет. А она — она пока посидит в кафе через дорогу. Ирина после полного трудового дня и хочет есть. А чувства… чувства женщине, которой два года назад ампутировали душу, не нужны.

Ирина просидела в кафе два часа. Поужинала, выпила три чашки капучино, привела с телефона в идеальный порядок всю свою электронную медицинскую документацию. Ира третью неделю трудилась в медицинском центре, входящем в федеральную сеть клиник. Для нее эта работа была вызовом самой себе. Еще помнилось, как тяжело ей давалась работа с детьми тогда, сразу после. Оказалось, что острый период прошел. И сейчас… сейчас профессионал взял верх. И если специально не ковырять свою рану — то о ней в течение рабочего дня почти не вспоминалось. Ирина сделала все, чтобы времени и сил на ковыряние не было. По проверенной схеме. В частной клинике нормативы работы, конечно, не такие, как в государственных учреждениях. И бюрократии меньше. Но Ира постоянно находила себе занятие. Работу старалась выполнять не просто хорошо — идеально. В свободные минутки общалась с коллегами — исключительно на профессиональные темы. Вникала в нюансы работы клиники, задавала вопросы. За две недели работы Ирина вполне освоилась. А если у нее все же появится свободное время на ковыряние — так она себе уже статей накачала, читать — не перечитать.

Снова пиликнул телефон.

Мама: Ириша, он ушел. Совсем. Сел в машину и уехал.

Какие же дурацкие шпионские игры. Ирина заказала себе еще чашку кофе и счет. И, подперев щеку рукой, смотрела в окно, на начавшиеся августовские сумерки. Говорят, август — это как вечер воскресенья. Вроде бы выходной, но завтра — понедельник. И надо на работу.

2

Работу Ира только приветствовала. И хотела ее, и радовалась ей. Но это лето… оно подарило Ирине такое счастье. Нежданное, в существование которого она перестала верить. Она просто забыла, что так бывает. Что ты кому-то интересна. Что тобой восхищаются. Когда касаются — и сердце заходится так, словно не было в жизни раньше таких прикосновений. Таких чувств. Забыла, что такое, когда о тебе заботятся. Когда кому-то есть дело до того, что ты чувствуешь. И вдруг возникает призрачная вера, что могут понять.

Перед ней поставила чашку, положили папочку со счетом. Ира расплатилась, поблагодарила и принялась пить кофе.

Интересно — вдруг подумалось ей — как бы Гоша отреагировал на сообщение о том, что от него беременны? Ирина даже отставила чашку и некоторое время напряженно думала. И потом сама себе кивнула. Георгий даже не завел бы речи об аборте, это точно. Наоборот, он был бы совершенно против такого исхода. И ребенка бы признал, и отцом бы был прекрасным. Хотя, возможно, воскресным. Но сути это не меняло.

Эх, Гошка, Гошка. Оказывается, существует на свете человек, который идеально для нее создан — в этом Ира теперь была уверена твердо. Да только опоздал ты, Гошка. Или это Ира поторопилась.

Снова пиликнул телефон.

Мама: Ириша, ты куда пропала? У тебя все в порядке?

Ирина: Да, мама, я уже иду.

Она собирала вещи, надевала крутку и думала. А что дальше? А если он приедет еще? А если снова позвонит в квартиру? А если они все-таки встретятся? Ирина зябко передернула плечами. Тогда, в тот первый момент, когда она его увидела, ей хотелось бежать к нему. А теперь мысль о встрече ужасала. Что ему сказать? Кроме правды, нечего. И как объяснить свое исчезновение, всю эту игру в прятки? Объяснение только одно. Что, бухнуть прямо вот так в лоб: «Я тебя слишком люблю и не могу быть с тобой, потому что не могу иметь детей»? Как мелодраматична может быть правда. Как нелепа и жалка. Наверное, придется перед возвращением домой спрашивать маму. Это тоже мелодраматично, но так — безопаснее. И для нее, и для Георгия. Когда-нибудь ему надоест.