Зелень. Взгляд в прошлое (СИ), стр. 13
— Надеюсь, на этом все сюрпризы закончились, и никаких больше тайн между нами, ммм? Малой?
— Не совсем …Есть ещё кое-что…
— Издеваешься??? Я с тобой дураком стану. Выкладывай!
— Это касается твоих родителей. Три месяца назад Павел Фёдорович заехал ко мне в институт. Они простили нас давно и приняли. Только не знают, как к тебе подступиться теперь. Ты же и слышать ничего не хочешь. А они ждут. И они не молодеют так-то, если ты не знал.
— Вот оно что, ждут, значит. И когда же ты последний раз с ними виделся, миротворец хренов?
— Вчера в обед. Борщ ел. Красный. Вкусны-ы-ый!
— О как! И что же мне с тобой делать?
— Обнять, поцеловать, насухо вытереть и в кровать отнести, а то меня вырубает. И на этой неделе к родителям пойдём, да?
— Пойдём, да. Иди ко мне, чудо моё зеленоглазое.
— А ты кота кормил?
—Да кормил я его, что ему сделается-то …
Вместо эпилога
Выйдя из лифта, Кир постоял недолго у знакомой двери, выдохнул и надавил на звонок. Так, сейчас главное быстро и вовремя подставить ногу в проём, пока Рогозин не успел захлопнуть перед самым носом дверь, которую только что осторожно приоткрыл. Ха! Месяцы тренировок! Выкуси, гад!
— Вот какого хрена ты припёрся в выходной, в восемь утра, а? И признайся честно, ты установил в нашей спальне камеру? Почему, как только мы собираемся трахаться, выскакиваешь ты, как чёрт из табакерки? — зло шипит взлохмаченный Рогозин, поправляя заметный стояк в пижамных штанах.
— Пусти, я не к тебе. Ди-и-м, меня твой гамадрил не впускает!
— Лёха, ну сколько можно? Иди в спальню, жди меня. Кир сейчас в Москву уезжает, он мне программу занёс новую. Кир, топай в гостиную, ноут включай, я сейчас.
— Мог бы и вчера отдать. Ходит и ходит к нам, задолбал. Вон, его даже Зелёный не любит, в туфли нассыт, я не виноват.
— Сам дурак и кот твой придурок, — тихо говорит Кир, на всякий пожарный переставляя туфли на верхнюю полку с обувью.
— Вообще-то это и мой кот тоже, — смеётся показавшийся в коридоре Димка, держа на руках рыжее чудовище. Он уже привык к их вечной перепалке, но иногда это начинало не хило так раздражать.
Лёха, лёжа на кровати, нервно дёргал ногой, прислушиваясь к их голосам, периодически выкрикивая:
— Уже двадцать минут прошло, сколько можно трындеть. До Москвы путь неблизкий, пробки на дорогах, я слышал…
— А чего это вы притихли там, а? Вы что, на кухне? Ди-ма, ну вот что ты творишь, он же сейчас всё наше съест…
— Ди-и-им, там котлеты в холодильнике, и бутеры ему сделай в дорогу, а то опять траванётся где-нибудь на заправке, он же ебанутенький.
А Кир всматривается в любимое лицо напротив и улыбается. Хочешь дружбу, будет тебе дружба. Не желаешь ничего знать о моих чувствах, так я их тебе больше и не покажу. Ты счастлив? Любим? У тебя всё хорошо? Я рад. А то, что не смогу прикоснуться к тебе — не беда, у меня есть моя память. Главное — ты рядом. Вот такая она, моя любовь. Что поделать, какая есть.