Университет имени Конкордии Непобедимой. Проклятое число (СИ), стр. 54

Те девушки, которых я создавал, служили мне верой и правдой, как и все сны — ведь я был их хозяином и повелителем. Однако вовсе не этого мне бы хотелось. Я мечтал о настоящей хозяйке, о такой, что была у каждого фамильяра на свете. И я, хоть и был божеством, не знал, как же найти такую. Где ее искать…

Он всхлипнул, и Пуэлла крепче прижалась к нему. Сердце раздирали противоречивые чувства — поразительной силы любовь и примерно настолько же ярая ненависть — однако, чем больше она слушала ворона, тем сильнее понимала, что не может не восхищаться им. В нем было что-то гипнотическое, что-то знакомое и очень важное, что-то… такое, что было не выразить словами.

Пуэлле хотелось защищать Корвуса, хоть она и была всего лишь малолетней девчонкой без особых талантов. Пожалуй, сейчас она даже отдала бы за него свою жизнь.

Это было очень странное ощущение — любовь-ненависть с примесью неудержимой страсти. Девушка коснулась губами шеи альбиноса, и тот приятно ахнул от неожиданности.

— Ну же, продолжай, — прошептала она. — Мне очень интересно слушать.

И тот послушно продолжил:

— Я создавал одну хозяйку за другой, а затем бросал их, ведь ни с одной из них мне так и не удалось заключить контракт. Все они были снами с самого начала — существами непохожими на людей, странными и влюбленными в меня до ужаса, однако это было не то, чего я бы желал.

И вот однажды мой слуга, дежуривший на границе Задымья, доложил, что увидел Конкордию вместе с молодой девушкой, разодетой в пух и прах. Я сразу же понял, что богиня наконец-то привела мне в качестве хозяйки свою дочь, и обрадовался так сильно, что зарыдал, и из слез моих, пролитых впервые за столькие века, родились первые в мире счастливые сны: маленькие, жалкие, но все же счастливые, они улетели прочь, к тем, кто спал в Двенадцати Державах, и люди возрадовались, ибо настали лучшие времена.

А потом я облачился в прекраснейший из нарядов, который только смог вообразить, и вышел в окружении торжественной процессии слуг, чтобы встретить хозяйку. До сих пор помню свой бело-золотой плащ с высоким воротником и сапогами, каблуки которых выбивали искры о землю, ажурные браслеты до локтей и длинные ожерелья в несколько слоев. Я подвел глаза ярко-красным, губы были черными, как ночные небеса.

«Я уродлив, — подумал я с каким-то мстительным удовольствием и болью. — И пусть всегда будет так!»

А потом, хозяйка, я встретил тебя. Ты стояла, смелая, гордая, ни капельки не обозленная, и с уверенным видом взирала на мой эскорт, словно каждый день видела страшных чудовищ. Черноволосая, кудрявая, полнорукая. Конкордия сказала, что ты притягивала изобилие, и все вокруг тебя плодилось и множилось, как по благословению.

Ты посмотрела на меня, словно на экзотическую диковинку, и в глазах твоих зажегся восторг. Животный, странный, диковатый восторг, что породил необычайную страсть в моем сердце. Тем же днем мы поженились в Задымье, и сны плясали, пели песни и праздновали, ведь теперь я не был одинок; наше первое слияние в роскошной спальне подарило мне надежду, твои губы и глаза внушили мне счастье — ведь, что бы ни придумала Конкордия, ее план удался, и теперь наши животы украшали Печати Согласия, те самые, о которых я мечтал всю эту вечность.

— Но почему же вы снова стали врагами, если в итоге все остались довольны? — удивилась Пуэлла. — Почему ты не принимал участия в создании Университета, почему тебя — вернее, меня — считали чем-то ужасным, и даже число тринадцать стали называть проклятым числом?

— Потому что мир непредсказуем и ужасен, хозяйка, — улыбнулся Корвус. — Ты утомилась, или мне продолжить свою историю?

— Продолжай уж, — зевнула Пуэлла. — Но давай покороче. Я страсть как хочу где-нибудь отужинать, в животе урчит.

— Ну хорошо. — Корвус ласково поцеловал Пуэллу в макушку. — Слушай. Мое счастье было настолько велико, что с того самого дня нашей первой встречи и впредь люди Двенадцати Держав стали видеть много счастливых снов. Создания, что рождались в моей голове, с каждым днем становились все прекраснее и добрее, и со временем Задымье стало местом противоположностей, миром, где вместе со страшными чудовищами уживалсь причудливые, но добродушные создания, несущие с собою лишь радость и покой.

Кошмары стали приходить к смертным реже, чем приятные грезы, и народ наконец полюбил свои постели. Конкордия же, в свою очередь, вышла из своего укрытия и осмелилась заявить о том, что не считает сны павшим на людей проклятием — напротив, в них есть много мудрого и прекрасного, а оттого и полезного для смертного разума.

Юная, но бесстрашная, она нашла в себе силы снова встретиться с остальными Демиургами и убедить их прекратить резню, которая началась так давно, что никто уже и не помнил, что послужило ее причиной. В знак всеобщего примирения мы — Тринадцать — встретились вместе в Премере и на глазах у радостных жителей возложили на алтарь частички своей мощи, что силой наших разумов соединились вместе. Каждый из нас подарил что-то этому общему детищу, символу дружбы и всеобщего равенства.

А потом мы продемонстрировали его народу. Артефакт, созданный не одним божеством, а сразу всеми, наполовину человек-наполовину сон, столь восхитительный и прекрасный, что толпа возликовала, едва увидев его.

— И что же это был за артефакт? — заинтересованно спросила Пуэлла.

— Антарс, — ответил Корвус. — Это был Антарс.

— Погоди-ка… я представляла его какой-нибудь коробочкой с кучей замков или, скажем, огромным сундуком с запертыми внутри него душами.

— К сожалению, это не так, — печально вздохнул Корвус. — Антарс — это маленький бессмертный мальчик, принадлежащий всем и никому. Существо настолько страшное и могущественное, что даже Демиурги его боятся.

— И именно поэтому Антарса буквально разобрали по кусочкам, — вздрогнула Пуэлла. — Потому что он показал себя не с лучшей стороны…

— Именно, — кивнул Корвус. — С наступлением перемирия Двенадцать Держав стали процветать. Начались спокойные времена, мирные и счастливые; Конкордия и двенадцать ее богов-помощников, включая меня, снова собрались вместе, как в старые добрые времена, и создали крошечное измерение, чтобы воздвигнуть там первый в истории Университет для особенной молодежи. Уже тогда магия начала становиться законодательно тайной наукой, ее стали запрещать в широких кругах, ибо использовать волшебство, в особенности — боевое, всегда опасно простому смертному, особенно если у того на уме сплошная дрянь.

А потому мы с остальными Демиургами решили, что будет лучше сделать магию наукой для особенно добрых и чувствительных к миру людей, чтобы те использовали ее во благо себе и народу. Не описать словами, как сильно я был счастлив тогда! Никто не глядел на меня, как на отвратительное существо, достойное лишь порицания и погибели, а когда вопрос зашел о тех, кто будет обучать смертных волшебству, мы с Конкордией единогласно решили вместе создать могущественных чудовищ, способных наставлять юношество на путь истинный — прекрасных и ужасных одновременно, как бы уравнивая два этих относительных, странных понятия.

Так, нашими общими усилиями, и появились на свет Аминий, Люминий и Оракул — полулюди, полусны, куда менее могущественные, чем Антарс, но наделенные всей мудростью человечества и богов, добрые и честные, но при этом монструозные, что служило вечным знаком почтения и искреннего сожаления в мой адрес со стороны Демиургов. Отныне уродство во всех его внешних проявлениях не считалось постыдным.

Никогда не забуду тот день: счастливые и усталые, мы с Демиургами оставляем кусочки своих Нитей Жизни у потолка — Тринадцать Лучей Демиургов, прекрасные в своем многоцветии, сплетаются у нервюрных сводов нефа в причудливые узоры. Три наших с Конкордией создания стоят поодаль и с искренней радостью благодарят нас, своих дайров, за дарованную им жизнь и возможность делиться счастьем познания с будущими студентами.

— Так библиотекарь, его мертвый брат-близнец и Оракул — отчасти твоих рук дело?! — удивленно воскликнула Пуэлла. — Поверить в это не могу!