Университет имени Конкордии Непобедимой. Проклятое число (СИ), стр. 42
Пуэлла подняла глаза, всматриваясь в унылую постройку неподалеку. Крыша подсела, почтовый ящик превратился в кривой штырь, торчащий из земли. В пыли, на земле у разбитых окон, лежали шторки и тюль, наполовину сгоревшие и испачканные золой. Знакомые, родные. Те, что она раздвигала каждое утро, чтобы посмотреть на домик Амики.
— Ты лжешь мне. — Твердо сказала она. — Это лишь мираж.
— Пока что да, — кивнула тварь. — Но весь этот ужас случится совсем скоро, если ты будешь упрямиться и дальше. Все-таки, я Оракул, глашатай воли Демиургов при их жизни и величайшая из чтецов жизней и судеб — сейчас. Мои видения никогда мне не лгут, пусть и бывают они в последнее время крайне редко.
Словно завороженная этой жуткой, душераздерающей красотой, Пуэлла медленно направилась к разрушенным дверям своего маленького домика. Сбитые ступеньки почти полностью провалились, балясины валялись тут и там, на них виднелись следы огромных острых зубов. Девушка собралась с силами и ступила внутрь, в маленькую прихожую, что теперь была сырой и неуютной. Откуда-то из-за угла повеяло привычным ароматом травяного чая и печенья вперемешку с чем-то тошнотворно отвратительным. Тихо вздохнув, девушка юркнула на кухоньку, которую покинула всего несколько жалких деньков назад.
Амика и дайра Лакрим были внутри: первая сидела, как обычно, на столешнице, облокотившись об уцелевший участок стены рядом с огромной зияющей дырой, вторая — за круглым столиком, скукожившись, прижавшись щекой к пыльному дереву. Ее лицо было высушенным, словно принадлежало древней мумии, седые волосы торчали в разные стороны.
«Должно быть, они умерли внезапно».
Поза Амики была непринужденной, рыжие волосы, чуть подпаленные, лежали на иссушенных плечах. На тощих коленях осталась упаковка печенья, которую та крепко сжимала в руках в момент неожиданной гибели. Пуэлла поняла, что плачет, горько и беззвучно, а тело пронизывает такая боль, словно прямо сейчас кто-то резал ее заживо огромным ножом для мяса. Никогда прежде она не думала, что печаль может быть такой ощущаемой, такой жуткой, такой физически реальной.
— Вот оно, то самое видение. Добро пожаловать в мою жизнь.
— Это ужасно.
— И именно поэтому я говорю сейчас с тобою! Взгляни на своих родных. Вообрази, что станется с остальными городами и с целыми Державами. Выживет ли Аврора? Выживет ли Вин? Выживет ли хоть кто-нибудь в этом кошмаре? — она склонилась к ее уху, и Пуэлла зажмурилась от страха и ненависти. — Корвус хочет спрятать тебя в своем клятом Задымье. Он знает, что никто, кроме него и тебя, не может чувствовать себя в безопасности здесь, и пользуется этим. Но разве станет он утаскивать сюда все Двенадцать Держав? Всех тех людей, что будут страдать и умирать в страшнейших муках? И если бы только умирать: их души, сожранные декурсиями, не будут способны переродиться и сгинуть навечно в уродливых желудках, слившись с душами тварей и делая тех еще сильнее!
— Быть может, переждать набег в Задымье будет хорошим вариантом, — смело ответила Пуэлла. Спокойно рассуждать о будущем, стоя прямо перед трупами бабушки и лучшей подруги, было нелегко, но Пуэлла твердо решила, что постоит на своем. — К тому же, ты ошибаешься насчет опасности: Корвус сказал, что сны никому не причиняют особенного вреда.
Оракул рассмеялась, словно ей только что рассказали крайне удачную шутку. Скрип, с которым она это делала, был устрашающ.
— А этот парень еще больший лгун, чем я предполагала! Если Корвус не делится с тобою даже столь примитивными истинами, то боюсь спросить, а знаешь ли ты, что он делал с прошлыми своими хозяйками? Со всеми теми, что были до тебя? С Проклятой Чередой, контракты с которыми он впоследствии разрывал, оставляя родимые пятна на их животах?
«Кажется, он успел обмолвиться, что это были лишь иллюзии. Кому мне верить? Что происходит? Может хоть кто-нибудь рассказать мне историю целиком без лжи и приукрашиваний?!»
— У Корвуса лишь одна хозяйка. Я.
— О нет, не обманывайся, их было множество! Я помню его в те далекие времена: менял их, как перчатки, пользовался, будто куклами для любви. Тринадцатый Демиург — не просто белый ворон и не просто фамильяр, Пуэлла. Ты крайне заблуждаешься, если считаешь, что в нем есть хоть капелька света и что-то милосердное, чистое, доброе. Он желает уничтожить Антарс и не дать нам его активировать, чтобы забрать тебя в свои владения и наслаждаться игрушкой в мире снов, который сожрет всякого, кто ступит сюда без его ведома и желания. Была одна такая девушка по имени Бона Фидес… — Оракул кровожадно потерла ладони. — Ты ее, разумеется, не знаешь. Умерла в прошлом году.
«Бона…»
— Однако не исключаю возможности, что вы виделись в школе. Она из Шикка, как и ты.
Оракул протянула руку, указывая на уродливый вид за окном и будто напоминая, что случится, если Пуэлла не поторопится с ответом и не согласится завершить Ритуал. Однако та все молчала. Не могла не дослушать до конца, не могла умереть, не зная ни единого ответа на те вопросы, что мучали ее все это время.
— Корвус сотрудничал с нами, чтобы сохранить свою шкуру. Ловил души своих прежних хозяек, вырывал их из тел в иных реальностях, приволакивал сюда, давая им подрасти и ступить на жертвенный алтарь.
«Белый алтарь ворона. Белый, как крыло Корвуса — тот, что стоял в Зале Распределения…»
— Видела бы ты, как он покорил ту наивную девчонку! Мы с Аминием смеялись до колик, видя, как Бона рыдает из-за несуществующих страданий, которые якобы мешали Корвусу рассказать ей всю правду. Ломать комедию было занимательно, хоть ворону не слишком нравилось выступать в роли шута, сидя в своей клетке. Но ведь изображать боль куда лучше, чем испытывать ее на самом деле, разве нет?
«Этого Бона мне не рассказывала. Напротив, она говорила, что боялась и ненавидела Корвуса — почти как я сама все свое детство».
— Она выполняла все его приказы, не спрашивая и не уточняя. Когда же настал черед, и роковое число тринадцать поставило все на свои места, девица, глупая и влюбленная, перерезала себе горло маленьким ритуальным ножиком на цепочке — одной из деталей Антарса. Корвус пообещал ей, что так она сделается сном и будет иметь возможность вечно находиться рядом с ним в его заточении. К тому моменту они оба уже пришли к выводу, что вырваться у него не получится еще целую вечность — но эту вечность Бона желала разделить с ним.
«Так вот почему Бона не выглядела как астральное тело, окутанное призрачной дымкой! Она была сном, и именно поэтому ни Шиа-Мир, ни кто-либо иной из преподавателей ее не замечал!»
— Правда вот, со дня смерти Боне был закрыт проход к Корвусу. Ее несчастную душу — проекцию, что надеялась до последнего остаться с любимым — поместили в Антарс, в то время как по Университету осталась блуждать лишь оболочка сна, напичканная воспоминаниями и чертами Боны, но не являвшаяся Боной в полном смысле этого слова. Думаю, она уже растворилась сейчас: такие существа болтают бред, смешивая события прошлого с собственным вымыслом, устраивают безумные выходки, а затем быстро исчезают, ибо в них нет никакой начинки — только шкурка, оставшаяся от личности, жалкий ошметок, не различающий сумасшествие сна от суровой реальности и с каждым мигом все менее и менее способный вести даже примитивный диалог.
Пуэлла вздрогнула. Видение, как пазл, стало распадаться перед ее глазами, и спустя мгновение они с Оракулом снова находились в кромешной темноте. Руки у девушки дрожали, но теперь она могла хотя бы пошевелить ими; в голове происходила куча-мала, и лавина мыслей мешала сформулировать нормально даже единственное предложение. Впервые в жизни, пожалуй, девушка прочувствовала на себе горький привкус выражения «не знаю, что и думать». Потому что она действительно не знала. И это было ужасно.
Она помнила, как Бона переродилась, войдя в Анахату Корвуса — но была ли это настоящая Бона? Или просто кусочек живого существа, разорванного на части, клочок изначальной сущности, оставленный снаружи, в то время как большая его часть пошла на активацию странного артефакта, призванного спасти человечество?