Дитя Бунта (СИ), стр. 11

Да и смысла нет забывать, никакого. Когда не стало мамы, я долго не могла понять и возмущалась, почему она не возвращается из больницы. Папа же говорил так:

— Каждому Господь выдает свою меру скорби, и ты не можешь знать, насколько она велика… Но все испытания и удары судьбы, посланные свыше, нужно переносить с достоинством. Тогда нельзя исключать, что твоя мера скорби будет уменьшена.

Прости, папа, но с достоинством у меня не получилось. Нескольких часов хватило, чтобы разметать осколки моей прежней жизни. Я ведь не джинна выпустила из разбитой старинной бутылки, а всех демонов из ада, а потом уже не вышло загнать их обратно. Каждый миг и каждый час к ним добавлялись новые, и единственное, что можно было попытаться сделать — это взять их под контроль.

А надо было остановиться сразу, когда стало ясно, что подонок, застреливший Эвана и папу, был убит на том самом месте, на парковке у супермаркета. Когда загудел айтел, и я услышала в трубке равнодушный и, вместе с тем, какой-то заискивающий голос, то сразу поняла — случилось неладное.

— Госпожа Барнетт? К вам направлены сотрудники полиции. Вам нужно поехать с ними.

Я быстро узнала, что мера скорби слишком велика, чтобы не выйти за пределы моего сердца. И комиссар полиции, и представитель Департамента внутренних дел, и коронер, и судебные медики — все они, люди и эльфы, задавали вопросы, выражали сочувствие, обещали разобраться, давали мне бумаги на подпись… И все сходились в одном: это трагическая случайность. Виновный мертв, и спросить сейчас не с кого и нечего. Разумеется, государство выплатит мне все возможные компенсации…

А я уже не видела и не слышала ничего, мир сузился до размеров файла с электронными свидетельствами о смерти.

— Мы не можем сейчас отдать вам тела, госпожа Барнетт. Следствие все же будет.

Во мне бурлила самая настоящая ненависть. Острая, болезненная, всепоглощающая. На кого ее обратить, если виновный мертв?!

На выходе буквально бесновалась свора журналистов, которых сдерживало полицейское оцепление вокруг участка на Мюррей Террас. И сейчас я люто ненавидела всех: и тех, кто стоял в этом оцеплении, и тех, кто пытался за него прорваться. Кому-то это удалось, и невозможно уже было вернуть несколько слов, которые я бросила в лицо дроу, держащему в руках камеру системы «айтел».

Глагол «убили» и обещание «поплатитесь» улетели в эфир мгновенно.

Звонки со всего клана Барнетт и многих других посыпались на меня нескончаемым потоком:

— …чудовищно…

— …скорбим вместе…

— …кто-то должен нести ответственность…

— …поставить точку…

— …остроухие ублюдки…

— …никакая месть не будет достаточной…

— … раз и навсегда.

Я не стану перечислять имена тех, кто один за другим приезжали и приходили ко мне домой на Альберт-стрит, где по всему кварталу теперь дежурила человеческая полиция. Родня по маминой и папиной линии, соседи, друзья, родня друзей, друзья друзей, враги друзей, любители сенсаций, представители разных церквей. Прим. авт.: В Шотландии существует национальная пресвитерианская церковь, возникшая в эпоху Реформации, и епископальная (католическая) церковь.

Все они слились в одну безликую массу, ждущую от меня очень многого: возглавить… поддержать… принять решение… потребовать… и, наконец… простить.

ПРОСТИТЬ?!

Вы хотите больше всех, святой отец! Простить?! НИКОГДА!

Я нашла в себе мужество выставить всех за дверь, и, наверное, минут двадцать просто сидела в комнате Эвана, не будучи в силах хотя бы прикоснуться к его вещам.

Мой мальчик сюда больше не вернется…

И снова загудел айтел.

ДЭЙ?!

Услужливая память дернула за совершенно ненужные сейчас ниточки. Двести тридцатый год, Глазго, дизайнерские курсы, билет в дансинг Бэрроулэндс… Прим. авт.: «The Barrowlands», культовая рок-площадка Шотландии, в Ист-Энде Глазго, принимающая музыкантов мирового уровня. Звонок по номеру, который я старалась вычеркнуть из памяти… Мягкий и нежный баритон Дэйеля в трубке, встреча, поцелуй, ночь после концерта… Зачем ты звонишь сейчас, когда я меньше всего нуждаюсь в словах утешения от эльфа?!

Я в крике обрушила на него всю свою боль последних часов.

— Я неповинен в этой беде, Maidin, — холодно заметил Дэй. — Если понадобится помощь — ты знаешь мой номер.

Он отключился.

Что мне сейчас делать? Просили «возглавить» и «поддержать» — да, смогу. Мне больше ничего не остается!

Я записала короткое обращение к вождям других кланов, взвешивая каждое слово об организованном мирном протесте и ряде требований к силовым структурам, и нажала знак рассылки. Первый шок обрушился на меня минут через сорок — пятьдесят, когда позвонил давний друг отца, Эдам Макфарлан, живущий с семьей на ферме в пригороде.

— Айли, девочка, — начал он обеспокоенным голосом, — что ты творишь? Все уже в сети, твой голос гремит по всем каналам… О каком возмездии ты говоришь? Я не люблю Темных, но считать всех достойными смерти…

— Что?

Я даже не поняла, о чем он, пока не услышала из трубки фрагмент моей собственной речи, вывернутой наизнанку и обросшей несуществующими ранее предложениями. Я что, бредила?! Как это возможно?! Я этого не говорила! Я призывала к мирному протесту, чтобы больше не погиб ни один ребенок!

Теперь голос Эдама стал озабоченным и не терпящим возражений, как у папы, отчитывающего меня за плохое поведение в школе:

— Ты дома, девочка?

— Да!

— Там нельзя оставаться, ни минуты! Уверен, «спецы» вот-вот нагрянут, вопрос в том, кто раньше… Если люди из полиции государственной безопасности, то тебя ждет арест. Если Темные из ОАН — могут пристрелить на месте. Эдам-младший в городе, он как раз уже едет к тебе. У него неприметный старый «Опель», все тот же, медленно поедет мимо ближайшего к тебе сквера, будь там как можно скорее! Мы не бросим тебя, Айли, ни в коем случае. Если еще не поздно…

Не понимая масштабов грядущей трагедии, я быстро переоделась в старый спортивный костюм (куртка с капюшоном, он скроет ярко-рыжие волосы) и кроссовки, в которых бегала по утрам в ближайшем сквере. Я сгребла и рассовала по карманам документы, айтел, какую-то наличность и чиповую платежную карту, и бросилась вон из квартиры. По пожарной лестнице выбралась на крышу и оттуда спустилась по черному ходу вниз, никого не встретив, но явственно слыша вой полицейских сирен.

Я приоткрыла дверь черного хода, выглядывая в щелочку. Задний двор дома… Разноцветные «раковины» приема и сортировки бытовых отходов… Вальяжный полосатый кот госпожи Марвин… И вдруг — звук урчания мощного байка! От неожиданности я распахнула дверь, увидев перед собой только что подъехавший «Томагавк» без номеров. Прим. авт.: Возможно, Айли имеет в виду «Dodge Tomahawk», самый быстрый мотоцикл в мире, созданный в 2018 году. Разработчики оснастили байк фирменным силовым агрегатом с рекордным рабочим объемом в 8,3 литра. Максимальная скорость его составляет около 670 км/час. Помнится, владелец этого байка без тени хвастовства намекал мне три года назад, что новая, ручной сборки, «лошадка», летит со скоростью более чем четыреста миль в час.

От Эдинбурга до Абердина сто двадцать миль по трассе. Я орала на Дэя примерно час назад. Скорее всего, он выехал, как только услышал то же фальшивое обращение, что и Эдам-старший.

— Sui, amaideach! Прим. авт.: Садись, дурочка! (ирл.) — Приглушенно донеслось из-под черного шлема. — Что ты наделала?! Тебе есть, куда ехать?!

Я не заставила себя просить дважды и надела протянутый мне второй шлем:

— Да, есть. Сейчас мимо сквера. Едем туда!

Скорость была умеренной как раз настолько, чтобы в конце квартала увидеть знакомый «Опель» Эдама-младшего.

Дэй молча ссадил меня и умчался, даже не обернувшись. Я не пыталась объяснять ему, что записывала совсем другую речь… А он слышал этот бред и все равно приехал… Господи, только бы он никого не сбил и не попался сам!

Психоактивная дрянь, которую мне вкололи на пятом допросе, была предназначена для того, чтобы сделать тайное явным. Я даже не помню толком, что у меня спрашивали, но этот факт, конечно же, я открыла дознавателю в числе многих других подробностей… Что сейчас с Дэем?!