Лед твоих объятий (СИ), стр. 43

— Сейчас выйду, — ответил он и скривился, услышав, как неприятно звучит собственный голос.

Накинув халат на мокрое тело, он вышел из ванной и наткнулся на застывшую у двери Ребекку.

— В чем дело?

— Себастиан, мне нужно с тобой поговорить.

Ну, надо же. Неужели?

Он посмотрел на жену с подозрением. Что еще она задумала?

— Говори, — вытирая волосы, пробормотал он.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — тихо сказала Ребекка.

Ее тон заставил его насторожиться.

— Что случилось?

Он бросил полотенце на кресло и напряженно уставился на жену.

— Я хотела перед тобой извиниться, — твердо произнесла Ребекка и посмотрела ему в глаза. Взгляд ее был на редкость серьезным.

— За что?

Он внимательно наблюдал за женой. Нет. Не играет.

— За то, что уехала без предупреждения в пустыню и втянула тебя в неприятности. Я не думала, что там может быть опасно.

— Это твоя основная проблема, Бекки, — ровно ответил он. — Ты не привыкла задумываться о том, что чувствуют близкие тебе люди. Ты думаешь только о себе, о своих желаниях и удовольствиях.

Он сказал это, и словно услышал себя со стороны. Унаши сатар. Он говорит в точности то, что много лет назад высказывал ему Артур. Какая ирония судьбы. Тогда он тоже был полным эгоистом… Не думал ни о ком, кроме себя. Делал то, что хотел, и считал себя правым. Только, в отличие от Ребекки, не умел признавать свои ошибки. Для того чтобы понять это, ему понадобилось целых четыреста лет и ледяное одиночество склепа.

— Прости, — еще раз тихо повторила Ребекка.

— Слова ничего не значат, Бекки, — так же тихо заметил он, — пока они не подтверждаются делами.

— Я постараюсь, — серьезно посмотрела на него жена, и в ее больших голубых глазах он увидел искреннюю решимость.

— Шанти спит?

Он решил не давить на супругу. В конце концов, разве сам он не знает, как трудно признавать свои ошибки?

— Да, заснул в процессе еды, — улыбнулась Ребекка. — Даже не слышал, как я его укладывала. Знаешь, он такой забавный. Мне кажется, я ощущаю все, что он чувствует.

Жена говорила, а он слушал ее и понимал, что она рада, что он не стал развивать тему ее вины. Ощущает она… Так и должно быть — арс выбрал ее своей шаэри, своей половиной, и, с каждым днем, их связь будет только крепнуть.

— Может, мы тоже еще поспим? Пока этот наглец не проснулся? — хмыкнул он.

На сердце, впервые за долгое время, стало спокойно и радостно. Он удивился. Странное состояние…

— Идем, — легко согласилась Ребекка и обняла его за пояс.

Он почувствовал, как отозвалось на это прикосновение его тело. Унаши сатар. С тех пор, как в их постели появился Шанти, они с женой ни разу не были близки. И он очень… очень соскучился…

Он смял мягкие, податливые губы и утонул в горячей волне, захлестывающей его с головой.

— Но из дома ты все равно не выйдешь, — все-таки успел сказать он, прежде чем окончательно погрузиться в горячее безумие.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — раздался лукавый голосок Ребекки, и это были последние разумные слова, которые он услышал.

— Шанти, нельзя.

Я строго посмотрела на щенка и забрала у него тапочек. Ну, невозможное же создание. Грызет все подряд — за несколько дней уже успел уничтожить три пары обуви, бахрому бархатных штор в гостиной, кожаный ремень Себастиана — и останавливаться на достигнутом явно не собирается. Муж сказал, что если я не усмирю своего зверя, то он отправит нас жить в домик для гостей. Ха. Нашел, чем напугать.

— Нельзя, Шанти, — повторила я, и щенок возмущенно тявкнул. — И не надо так смотреть.

Круглые синие глаза уставились на меня, не мигая. Паршивец. Знает, что я не могу на него сердиться. С каждым днем, мы все сильнее чувствуем друг друга. Кимли говорит, что я должна подчинить Шанти, заставить его слушаться и выполнять команды, но я не могу проявить твердость. Мне все кажется, что Шанти еще очень маленький, что ему нужна любовь и ласка, а не строгая дрессура. Или это потому, что до сих пор не могу забыть тот ужас, что малыш испытывал в первые дни своей новой жизни?

Ох, и времечко было… Шанти трое суток лежал плашмя и ничего не ел, а я не знала, как ему помочь. Доктор Легрэ только руками разводил:

— Что вы хотите, леди Кимли? Он слишком мал, чтобы выжить без матери.

Можно подумать, я этого не понимала.

В дикой природе, самка кормит детенышей до полугода. Растут щенки очень медленно, и лишь в полгода, когда в них накапливается сила льда, становятся более-менее самостоятельными. Именно поэтому, забрать новорожденного арса у матери считается в Сартане тягчайшим преступлением.

Я потрепала мягкую серебристую холку Шанти.

— Ты молодец, малыш. Не сдался.

Да, мой мальчик оказался настоящим борцом. Все трое суток я поддерживала его своей магией, а он изо всех сил укреплял нашу связь, делая невозможное. Обычно, на привязку способны только годовалые щенки. Все остальные для этого просто не подходят. Маленькие — не выдерживают магии человека, более взрослые — никого не принимают в качестве пары. А тут, мелкий кроха, и такая сила воли и желание жить.

— Рррр-ав.

Шустрый розовый язычок прошелся по моей щеке.

— Я тоже тебя люблю, — усмехнулась в ответ.

Душу затопило такой радостью, что я не удержалась от счастливой улыбки. Мое маленькое чудо… В нем столько любви и преданности.

— Нет, Шанти, не трогай халат Себастиана. Положи, я сказала. Что? Соскучился? Я тоже скучаю, малыш.

Да, я скучаю по этому доргову Кимли. Как уехал два дня назад, так и пропал. И никаких вестей. Где он, что с ним…

А я сижу в имении, под домашним арестом, и даже не пытаюсь его нарушить. Странно, да? Сама удивляюсь.

После поездки в Долину Смерти во мне что-то изменилось. Наверное, я впервые поняла, что во многом была неправа. И впервые серьезно проанализировала свою жизнь.

В детстве я была обычной, спокойной девочкой. Не заносчивой, не избалованной. Обожающей книги и уединение и с презрением относящейся к "бриллиантовой молодежи". Так что же произошло? Почему я сама превратилась в представительницу "ледяных бриллиантов"?

Крев сатари.

Вспомнились слова Эдварда… "Ты слишком маленькая, Бекки. Ты ничего не знаешь о жизни и о мужчинах" И после его предательства я, словно в отместку, кинулась узнавать и жизнь, и мужчин. Правда, с последними мне не сильно-то и везло. Грег, Саймон и Олли — вот и все мои "трофеи". В то время как пресса кричала о бесчисленных похождениях Ребекки Гринделл, я так и не смогла избавиться от тени Эдварда и никому не верила.

С Грегом я переспала после аварии. Мы тогда летели в Лас-Парну, полет был сложным, а под конец, неожиданно отказал двигатель, и мы только чудом остались живы. Мне удалось посадить заглохший двиг на узкий карниз, выступающий над пропастью, и Грег, на радостях, стал меня целовать, а потом, мы оказались на земле и… Позже Симмонс сделал мне предложение, но я отказалась. После предательства Эда, я поклялась никогда не выходить замуж. Глупо, конечно.

А потом был короткий роман с Саймоном Пирсом, главным заводилой сарсткого общества. Именно тогда я стала "любимицей" журналистов. Они подкарауливали меня у дома Сая, фотографировали на вечеринках и пати, выискивали любой компромат, а если не могли найти, придумывали его сами. Это уже потом я узнала, что свора придворных писак получила неплохие деньги от Марджори Фейрас, бывшей пассии Саймона. И все статьи были заказными. Только, что толку? Благодаря стараниям купленной прессы, от моей репутации не осталось "камня на камне".

И терять мне стало нечего. И бояться тоже… нечего.

Наверное, тогда я и стала такой безрассудной. Без раздумий кидалась в любые авантюры, не страшилась никаких ужасов и смеялась в лицо опасности.

А потом, был Олли Дарен. Спокойный, невозмутимый, и хладнокровный. Он научил меня прыгать с дрэбом и плавать на карбах. Добрый старина Олли. Несмотря на свою внешнюю бесстрастность, в постели он творил чудеса. Но наш роман не продлился долго. Олли уехал в Кингстаун, устроился на работу в кревную двигорню, а через месяц разбился на экспериментальном двиге.