1000 не одна ложь, стр. 29
Обо мне даже никто не вспомнил. И я вдруг поняла, что на самом деле им всем наплевать на меня. Даже если я сейчас сбегу или умру здесь, никто не заметит. Только Аднан заметил бы. Медленно опустилась на песок и облокотилась о стену хижины, прикрывая глаза. На меня навалилась какая-то тоска безысходная. Перед глазами стояло перекошенное лицо бедуина с ножом в руке. Может, было бы лучше, чтобы он меня там убил, и тогда я стала бы свободной. Глаза начали сами собой закрываться, а я погружаться в вязкую дремоту.
– Эй…
И нет сил даже веки разомкнуть, горло все еще дерет от дыма, и глаза слезятся. Кто-то поднес к моему рту флягу с водой.
– Пей, давай, Альшита. Губы от жажды потрескались, и кожа сухая, холодная.
Узнала голос Рифата, но сама себе не поверила, что это действительно он. А когда вода потекла в растерзанное горло и разлилась внутри, захотелось застонать от наслаждения. Почувствовала, как меня подняли на руки и куда-то понесли, а потом уложили на подушки.
– Икрам, закончишь с Аднаном, посмотришь, что с ней.
– Может, пока никто не видит… у меня есть такой яд, никто не поймет. Лишняя она здесь. Всем бы стало лучше, и Асад бы угомонился.
Услышала и дышать перестала. Словно кровь вдруг прекратила носиться по венам и застыла на несколько мгновений. Стало опять страшно, уже привычно накатила волна адской паники. Господи! За что они все меня так ненавидят? Что я им такого сделала?
– НЕТ!… Не смей! Она ему жизнь спасла. На ноги ее поставишь, и пусть рядом с Господином остается. Если что-то случится, я тебе лично башку отрежу. Хижину охранять будут снаружи. Закончишь — мне отчитаешься.
Не верилось, что это говорил тот, кто смотрел на меня с нескончаемым презрением в глазах всего лишь несколько часов назад.
– У меня раненых с десяток. Рук не хватает. Воду привезти надо.
– Будет тебе вода. А с руками ничем помочь не могу. Деревню отстраивать будем и мертвецов хоронить. Сам справишься, затем тебя при отряде и держат. Как он?
Невольно напрягла слух и затаилась в ожидании ответа.
– Ничего серьезного. Сил наберется и через пару часов в себя придет. Время, главное, не потеряли, и я успел кровотечение остановить и прижечь рану. Крови потерял, но восстановится быстро.
– А с ней что может быть?
– Скорее всего, дыма надышалась и страха натерпелась. Я потом ей виски солями смажу и отвару дам выпить. Оклемается. Она живучая, хоть и выглядит тщедушной. Та еще ведьма белобрысая. В мозги ему въелась, едва здесь появилась. Опасная она.
– Да какая от нее опасность. Девчонка. Не наше это дело – выбор шейха обсуждать. Рот на замке держи. Лекарю язык не особо нужен, смотри, как бы ты без него вдруг не проснулся однажды утром.
– Я лишь свое мнение сказал.
– При себе его держи. Если Господин узнает, точно без языка останешься или без рук.
Услышала, как Рифат ко мне подошел и наклонился, напряглась невольно. Но тут же шаги удаляющиеся – бедуин вышел из хижины, остался только Икрам, бормотал что-то неразборчиво и склянками-банками тарахтел.
– Спасла она его. Тоже мне. Может, сама тем ножом и пырнула. Не верю я этим шармутам чужестранкам.
– Он меня защитил… я нож в руках держать не умею.
Резко обернулся ко мне, и длинноватая, острая козлиная бородка недовольно дернулась, едва на меня посмотрел. Не ожидал, видимо, что я на его языке говорю. Да, я полна сюрпризов, старик Хоттабыч. А разозлишь, и бороду тебе ощипаю.
– Чтобы убивать, особого умения не надобно.
– Для вас. А я б даже если и умела…
– Ложь. Убила бы, и глазом не моргнула, не такая уж ты и святая. Видел, как глаза ненавистью полыхали. На свободу все хотят, и ты хочешь. Как выпадет удобный случай, даже думать не станешь.
Возится вокруг Аднана, чем-то мажет и свечой вокруг водит, а та чадит беспощадно, дым черный струйкой вверх поднимается.
– Силы нечистые вокруг него сгущаются. Зло рядом ходит. Может, это ты и есть зло.
Снова взгляд на меня бросил, полный какой-то бессильной ярости, продолжая водить над Аднаном свечкой. Невежество – рассадник суеверий. И я для него чуть ли не исчадием ада выгляжу. На самом деле это мне кажется, что я в преисподнюю попала. И задумалась над словами его о свободе. Хочу ли я ее? И что мне с ней делать без паспорта, без денег в стране чужой. Куда бежать, и выпустят ли. Даже сейчас, когда Аднан лежит рядом без сознания, я чувствую себя совершенно потерянной, и ненависть ощущаю даже кожей и кончиками волос.
Подошел ко мне со свечкой своей, а она вдруг погасла, и мне смешно стало. Внезапно как-то, я и сама не ожидала, усмехнулась. Старик назад отшатнулся. А потом снова свечку зажег, возле меня ею повертел, только чадить она почему-то перестала, и он брови седые свел на широкой переносице. Явно не ожидал.
– Не нужна тебе моя помощь. Сама в себя пришла. Я ж говорил – живучая.
– Нужна.
И снова его подвижное лицо все эмоции тут же отразило – взъерошенные брови теперь поползли вверх, и ноздри расширились.
– Расскажи, как за Господином ухаживать. А сам можешь к раненым своим идти.
– Не пристало женщине за мужчиной ухаживать, если она не знахарь. Смотреть на раздетых мужчин и трогать их нашим женщинам запрещено.
– Вашим, может, и запрещено, а я не из ваших. Мне можно. Научи и иди людей спасать.
– С чего бы мне тебя одну с беспомощным Господином оставлять? Не доверяем мы тебе. Чужая ты. И своей не станешь никогда.
Правду он говорил. Конечно, чужая. Да я и не хотела им своей становиться. Они тоже для меня чужаки и не просто чужаки, а люди, живущие по варварским законам и обычаям. Мне никогда к ним не привыкнуть.
– Умный ты, старик, и в то же время глупый. Если Аднана не станет, меня никто здесь не пощадит. Изнасилуют всем отрядом и в песках умирать бросят, а может, и вовсе игрушкой для всей деревни оставят. Пока он жив, и я жива буду.
Несколько секунд, не моргая, мне в глаза смотрел, а потом протянул склянку с мазью.
– Подержи – я перевяжу его.
Едва закончил повязку накладывать, я, чуть пошатываясь от слабости, подошла к ложу Аднана и опустилась на колени, склоняясь ниже и всматриваясь в его лицо. На темной коже выступили капельки пота, и глазные яблоки подрагивают под веками, словно снится ему что-то очень беспокойное.
– Делать не нужно пока ничего. Смачивай ему губы водой и испарину вытирай. Как в себя придет, меня позовешь, я посмотрю еще раз. И смотри мне, я тебя со свету сжить могу так быстро, что глазом моргнуть не сумеешь, если что не так с Господином будет.
– И не только ты… – посмотрела, как он уходит из хижины, прихватив свою сумку, сшитую из цветных лоскутов, и нахлобучивает сверху на куфию еще кусок ткани, наматывая ее вокруг. – Я помочь с ранеными могу. До рассвета подежурю, а потом приду в лазарет. Можно?
Долго он на меня смотрел и странно. Темные глаза вдруг потеряли то глуповато-простецкое выражение, которое раньше в них было. Словно он передо мной разыгрывал невежду суеверного.
– Приходи.
И вышел из хижины. А я снова к Аднану склонилась, лоб вытерла куском ткани влажным, скулы, подбородок и промокнула кожу на груди и плечах. Сейчас я могла его рассматривать без опасения, что кто-то заметит и прежде всего он сам.
Могла позволить своим эмоциям рваться наружу. Притом, что сама их плохо понимала. Я действительно испугалась, что он может умереть. Испугалась так сильно, что до сих пор от мысли об этом у меня сердце в камень сжимается, и паника накатывает ледяными волнами.
Я вообще не осознавала, что чувствую к нему. Даже сейчас, глядя на него, я не понимала, почему я испытываю это непреодолимое влечение к своему палачу. И не могу со всем этим справиться. Не могу сопротивляться. Смотрю на руки его сильные, на запястья и на тыльную сторону темных ладоней с тонкими жгутами узловатых вен под грубой кожей, и мне хочется, чтобы он снова ко мне прикоснулся. Заставил трепетать от его ласк и наглых касаний этих умелых рук… в которых та танцовщица так громко и жалобно стонала. Кислота вспыхнула в венах и снова обожгла меня болью. Мне до безумия захотелось оказаться на ее месте, и в то же время я ненавидела себя за то, что чувствую это дикое непреодолимое и противоестественное желание. Этот человек может с легкостью причинить мне боль, разорвать мое тело и мою душу в клочья.