1000 не одна ложь, стр. 26

– Я хочу, чтоб ты была покорной этой ночью… посмотри на меня.

Заставил поднять голову и заглянуть в его невыносимые зеленые глаза.

– Я хочу сделать тебя своей.

– Шармутой?

Это вырвалось само, неожиданно, потому что крутилось на языке и жгло горло с того момента, как он снова меня так обозвал.

– Не важно кем… Альшитаааа… это не имеет никакого значения в данный момент. Ты как чистый лист, на котором я собираюсь рисовать.

– Рисовать или пачкать грязью?

Улыбка пропала с его лица, и он стиснул мои скулы с такой силой, что на глаза навернулись слезы.

– Ты – девка, которую везли продавать в бордель, подаренная мне. Шлюха, которая стоила копейки. Ты считаешь, что ты слишком чистая для меня?

Тяжело дыша, смотрела ему в глаза и чувствовала, как внутри поднимается ненависть яростная и клокочущая, как бурлящая лава.

– Да или нет?

– Да!

Оскалился мне в лицо, заставив невольно дернуться всем телом.

– Значит, такова твоя участь – потонуть и захлебнуться в грязи. Тебе уже никогда не отмыться, Альшита.

– Настя! – чувствуя, как слезы катятся из глаз, – меня зовут Настя!

– Ты разве не поняла? Мне плевать, как тебя звали. Своим вещам и животным я сам придумываю имена или клички. И впредь, если осмелишься принять ванну раньше меня, я окуну тебя в помойную яму.

Я слышала, как издалека доносится музыка, ритмичные удары по табле* вместе со звоном риков* мужские голоса и смех… женский. Довольно странно было себе представить, что бедуинские женщины будут смеяться там среди мужчин, но я себе больше ничего не представляла, а с ужасом ждала ночи, когда вернется Аднан и заставит меня быть покорной, как он сказал.

Только я не стану такой, как он хочет, а значит, возможно, не переживу эту ночь. Нет, я не думала о том, что Аднан меня убьет… но меня убьет насилие над моим телом, я не смогу этого пережить. Меня это сломает, и от Насти уже ничего не останется. Она не сможет поднять голову и прокричать в лицо бедуина свое имя с такой вызывающей гордостью, как сегодня. А если я больше не смогу быть Настей….зачем мне вообще быть?

Я ходила по комнате, измеряя ее углы шагами, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, и к лаю собак где-то вдалеке. Ко мне вошла какая-то женщина и расставила по полу свечи в глиняных подсвечниках. Она двигалась бесшумно и не смотрела на меня, а когда я ее окликнула, даже не повернулась ко мне, а пулей выскочила из помещения и даже не прикрыла за собой своеобразную дверь. Если б она была христианкой, то, наверное, перекрестилась бы в ужасе… они знают – кто я, вот и относятся ко мне так презрительно. Потому что я продажная девка для мужских забав и недостойна их взглядов, я уже молчу о том, чтобы заговорить со мной. Это ранило намного сильнее жестоких слов Аднана.  Хотя чем уже можно ранить пленницу, рабыню без имени и прошлого, которая не имеет права даже слово сказать, только смириться со своей участью. Но самое страшное – это потерять уважение к себе, потерять свои воспоминания о доме, маме и об отце, о своей семье. Отречься от них. Лучше смерть… Не увидит он от меня покорности, не дождется, чтоб на колени стала и голову опустила, как их женщины. А принудит – руки на себя наложу.

Снаружи продолжала доносится музыка, смех и голоса. Женщины хохотали вызывающе громко, и мне до зуда было любопытно, что там происходит. Я выглянула за приоткрытую дверь и, спрятав голову и лицо куфией, вышла из шалаша. Прокралась у стены и затаившись посмотрела, что там происходит у костров. Вначале не поверила своим глазам – на помосте, сколоченном из досок и обложенном кирпичом, танцевали полуголые женщины в прозрачных шароварах, мужчины отбивали очень ритмичную мелодию, а девушки призывно крутили бедрами, выплясывая «танец живота» и позвякивая сагатами*3. Так вот как они развлекаются здесь в пустыне. И эти женщины явно не жительницы деревни. Тогда откуда они здесь взялись? Осмотрелась по сторонам, и в глаза бросилось несколько джипов, стоящих под навесом. В контрасте с окружающей меня нищетой это вызывало шок, но я уже начала привыкать, что здесь все совсем не такое, каким кажется на первый взгляд. И бедуины, возможно, далеко не бедные люди, просто ценности и приоритеты у них совершенно другие, как и менталитет… это не значит, что мне не казалось все это дикостью, хотя в то же время возникало странное чувство внутри, как волнение, и оно не утихало, а лишь набирало обороты. Особенно когда смотрела на мужчин у костра и увидела среди них Аднана. Он вальяжно развалился на подушках и курил кальян, и даже издалека я видела его невероятно правильные черты лица и эту животную грацию, скрытую в небрежности движений, и я уже знала, как молниеносно двигается этот хищник, и даже как профессионально он убивает.

Но сейчас Аднан был расслаблен, он смотрел на выплясывающую перед ним девушку, она исполняла свой танец именно для него, крутилась вокруг, опускалась прямо в песок на колени, пощелкивая сагатами. Я не видела ее лица, она скрыла его за прозрачной накидкой, но я видела ее гибкое, смуглое, полуобнажённое тело. Каждое движение пронизано эротизмом и чувственностью. И он смотрит на нее, усмехаясь и потягивая кальян, выпуская струйки дыма из своих очень полных, резко очерченных губ.

Внутри что-то едва ощутимо кольнуло, когда он склонил голову набок, явно наслаждаясь танцем и сочным телом, которым трясли у него прямо перед носом. Танцовщица упала на колени, бешено вращая бедрами и потряхивая грудями, ее длинные волосы метались по песку, а спина изогнулась в красивую дугу. Мужчины что-то громко сказали, и Аднан засмеялся, продолжая смотреть на девушку тем взглядом, от которого у меня самой подгибались колени, и мурашки шли по коже.

Что ж, возможно, ему не понадобится моя покорность этой ночью. Эта танцовщица удовлетворит все его потребности. Какая разница, какую шармуту трахать – русскую или египетскую, или откуда там ему их привезли. И вдруг увидела, как он поднялся с подушек, передал трубку Рифату и, отряхнув от песка шаровары, прошел мимо девушки, которая протянула вслед ему тонкие, увешанные браслетами руки, и направился ко мне. У меня тут же дух захватило с бешеной силой, и я метнулась обратно в шалаш, чувствуя, как сердце бьется где-то в самом горле, как сильно оно сжимается то в ужасе… то все в том же странном волнении. А еще там, на грани, где ненависть сплетается в смертельной схватке с диким желанием снова почувствовать его руки на своем теле. Распахнул дверь и повернулся ко мне… уже нет той улыбки, с которой смотрел на танцовщиц, нет того взгляда… зато есть другой, от которого сердце бьется с утроенной силой и дышать нечем становится. Прикрыл дверь и двинулся ко мне, срывая на ходу куфию и стягивая джалабею через голову, отбрасывая ее в сторону. Заставляя меня шумно втянуть воздух от одного взгляда на его мускулистое очень темное тело без единого волоска на груди, разрисованное орнаментом, переплетающимся в замысловатые узоры. Кожа лоснится, блестит от множества свечей, расставленных по полу.  Приблизился почти вплотную и потянул за край куфии, открывая мое лицо и усмехаясь уголком невероятно чувственного рта. Неожиданно привлек меня к себе, взяв за руку чуть выше локтя.

– Что тебя больше смутило: то, что эти женщины танцевали для меня, или то, что ты подсматривала и нарушила мой приказ не выходить наружу без меня?

Смотрю на него снизу вверх и кажусь себе какой-то маленькой, убогой, не похожей на тех танцовщиц…Так странно все это, я вижу нищету, вижу, как живет его народ, и при этом он все равно дает почувствовать, насколько он выше меня и любого другого человека, даже если бы тот был несметно богат.

И я против него ничто. Беспомощная и бесправная. И нет больше ни одного пути к отступлению.

– Я не подсматривала… мне хотелось выйти отсюда.

– Ты могла подождать меня, – а сам распускает мои волосы, расплетает косу, его пальцы неторопливые и очень проворные. Словно он не раз распускал женские волосы. – Так что насчет покорности, Альшита?