1000 не одна ложь, стр. 21
Аднан спешился и легко снял меня с седла.
– Лицо и голову держи покрытыми.
Внутри хижина была совершенно голой, без единого предмета мебели, на полу – плетенные ковры и подушки поверх шкур. Ни окон, ни, можно сказать, дверей. Мне это напоминало не жилье, а детскую постройку у нас за домом. Когда-то я сама таскала ветки и сооружала нечто подобное с дворовыми друзьями. Снаружи опять поднимался какой-то буран, и воздух стал насыщенно тяжёлым и густым, словно пар. Шумел ветер, шелестел песком и сухими смерчами, завивающимися на пустом месте. Я видела их то тут, то там в свете разожженных костров. Люди Аднана расположились прямо на песке. Раненых уложили у огня на подстилках. Среди них ходил Икрам с котомкой, полной склянок и мазей. Я видела, как зашивали наживую раны воины, прижигали их спиртом из фляги, которую принес тот самый человек невысокого роста, которого Аднан назвал Махмудом. На меня он смотреть избегал, а я вот совершенно забыла о том, что мне говорили, и рассматривала все с искренним любопытством. Мне было интересно, как вообще можно жить в таких условиях, и где я могла бы помыться, хотя бы до половины. Но на меня никто не обращал внимание. Аднан сдернул с себя окровавленную джалабею, и я шумно втянула воздух, когда увидела его рану на плече.
В этот момент в хижину вошла женщина. Она передвигалась маленькими изящными шажками, вся закутанная в черное, с закрытым до половины лицом, смотрела только в пол. Поклонилась и протянула своему мужу шкатулку.
– Нитки с иголками, мой Господин, – голос тихий, спокойный, полный какой-то одухотворенной покорности.
– Это моя жена – Абаль. Твой отец выбрал ее для меня еще во времена дружбы наших семей. Пока вы будете промывать и штопать раны, она заварит чаю и нагреет лепешки.
Аднан сел на подушки, достал из шкатулки иглу, полил ее спиртом. Я молча наблюдала за ним, стараясь не смотреть на рану. Он плеснул на нее из фляги и тихо выругался сквозь стиснутые зубы, а у меня все перевернулось внутри, когда я представила, как ему больно. И когда проткнул кожу иглой, у меня вырвался тихий вскрик, и он тут же вскинул голову и посмотрел на меня.
– Иди сюда.
Ужасно хотелось, вместо того чтобы подойти, наоборот – спрятаться или даже раствориться в воздухе. Видеть вблизи его раны я просто не могла.
– Подойди ко мне, Альшита.
И я подчинилась. Подошла, также опустив глаза, как и жена Махмуда.
– Шить умеешь?
– Нееет, – так быстро и испуганно, от одной мысли о том, что он спросил, стало плохо.
– Все женщины умеют шить там, откуда ты приехала. Пуговицы пришивать ты точно умеешь. Давай, заштопай меня. Мне неудобно самому.
– Я не… не могу.
Попятилась назад, но Аднан схватил меня за руку и дернул к себе, заставляя опуститься вниз на подушки и чуть ли не упасть на него. Протянул мне иголку.
– Зашивай! Иначе на кой черт ты мне сдалась, если от тебя никакого толку? Не зли меня!
– Я… я не могу.
– Почему? – взревел, глядя на меня исподлобья.
– Мне придется причинить тебе боль.
Раздался хохот такой оглушительный, что я зажмурилась.
– Не льсти себе, девочка. Для того чтобы причинить мне боль, недостаточно одной иголки. Давай. Зашей меня.
Тяжело дыша, я приблизилась к нему, сжимая в руках иголку и чувствуя подступающую к горлу тошноту от осознания, что придется колоть его иглой, а ведь совсем недавно я представляла себе, как вонзаю в его сердце нож.
– Давай. Представь себе, что это просто дырка в твоем платье. Ну! Приступай!
Я набрала в легкие побольше воздуха и силой проткнула кожу, меня тут же повело, и закружилась голова, я просто поплыла. Рука Аднана подхватила меня за талию, и он усадил меня к себе на колени.
– Эй… Альшитааа… посмотри на меня.
Мои глаза затуманило недомоганием, и к горлу подкатывали комья, а руки дрожали так, что казалось, они ходят ходуном.
– Мне надо, чтоб ты это сделала. Просто возьми иголку и заштопай эту прореху. Мне не больно. Но если ты не зашьешь, я могу остаться без руки, и ты будешь в этом виновата.
Я сидела у него на коленях лицом к лицу и смотрела на эту жуткую рану, которую предстояло еще и колоть иголкой.
– Ты сможешь. У тебя нет выбора.
Я посмотрела ему в глаза и тихо сказала:
– Выбор есть всегда.
– Верно. Всегда. Даже отсутствие выбора – тоже чей-то выбор. Так вот в этом случае ты не выбираешь, и я выбрал за тебя.
Я прикоснулась к его плечу, и он вдруг сильно вздрогнул, а я посмотрела снова ему в глаза и опустила взгляд на рану. Это просто дыра, и я зашиваю ее, как и одежду. Продеть иглу, захватить материю, перекинуть иголку на другую сторону.
Когда сильно проколола край раны, Аднан слегка вздрогнул, а я неожиданно для себя погладила его по груди, словно успокаивая, даже не знаю кого – себя или его. Голая кожа под моей ладонью такая шелковистая и гладкая. Снова взгляд в его глаза, и теперь уже вздрогнула я, потому что он не отводит от меня своих невыносимо зелёных глаз.
– Вблизи твоя кожа такая же прозрачно-белая, как жемчуг. У моей матери было жемчужное ожерелье. Бусины были такого же цвета, как и твоя кожа. В твоей стране мужчины сходили по тебе с ума.
Не вопрос, а утверждение. Мне захотелось рассмеяться, и я не удержалась и усмехнулась уголком рта.
– Что смешного я сказал?
Я сдвинула края раны и, чувствуя, как кружится слегка голова, снова проколола кожу.
– В моей стране цвет моих волос слишком необычен, а цвет моей кожи вызывает отвращение. Мужчины никогда не сходили по мне с ума.
– Ловкая ложь.
Еще стежок, и от нервного напряжения я повертелась у него на коленях, чувствуя, как затекла спина.
– Кем была твоя мать?
– Русской.
В этот момент я нечаянно его уколола, а он зашипел и сильно сдавил мои бедра руками.
Его руки на моем теле очень горячие, жгут через тонкую ткань. А я смотрю на его лицо и не могу оторвать взгляд, сжимая иголку что есть силы и тяжело дыша.
– Прости… я не хотела.
– Хотела. Но не сейчас, да?
Уголок рта вздернулся вверх, а глаза прожигали насквозь. Мне иногда становилось страшно, что он читает мои мысли. Животный магнетизм, дикий, бешеный нрав, совершенно не похожий на наш менталитет. И эта красота, от которой становится и страшно, и больно одновременно. С ним не мог сравниться ни один мужчина из всех, кого я когда-либо знала. Когда он прикасался ко мне, и зелень в его глазах начинала блестеть, как изумруд на солнце, у меня жгло в груди и захватывало дух. Словно я на нескончаемом аттракционе, и постоянно меня переворачивает вверх ногами. Я боюсь, меня тошнит от скорости, и все же… есть в этом сумасшествии что-то ненормально притягательное.
– Нет. Я не люблю причинять боль. Она меня пугает… чужая боль. Мне в этот момент хочется умереть.
Взгляд стал до невозможного острым, изучающим, словно он сканировал меня и не верил тому, что я говорю.
– Люди боятся только собственной боли. Иногда боли своих близких. На остальных плевать. Многие с готовностью готовы отрезать кому-то руку и сожрать, если голодны, или отдать голодным детям.
Я отдышалась и принялась снова зашивать, аккуратно сжимая края раны. Его руки так и остались на моих бедрах, и он поглаживал их, сминая пальцами.
– Возможно, есть и такие люди… но бывают и другие. Твоя мама… она разве была такой?
– Намекаешь, что из-за ее национальности она иначе смотрела на вещи? Ничего подобного. Твой мир навязывает тебе правила, по которым ты живешь, но если вдруг отменить кару за убийство и каннибализм, на ваших улицах кровь польется рекой. Больше чем в этой пустыне. Моя мать за меня могла убить любого.
– А где она сейчас?
– Она умерла.
Я снова замерла и тут же продолжила шить дальше.
– Ты помнишь о ней. Значит, она бессмертна.
Он вдруг схватил меня за подбородок и приблизил к себе.
– То дура, то невероятно умная, то нежная, то упрямая, как ослица. Кто ты, Альшита? Боишься чужой боли и в то же время обрекаешь на боль себя саму. Иногда мне кажется, что ты притворяешься, и мне хочется вскрыть тебе голову и достать твой мозг.