Наедине (СИ), стр. 99

Никита поднимает на меня взгляд, от которого по моей коже пробегают легкие мурашки.

— Тогда еще у меня не было ни одной причины для того, чтобы продолжать влачить существование внутри этой жалкой шкуры. Но Стевич взял меня за руку, внимательно заглянул мне в глаза этим своим коронным взглядом, и сказал, что… все ерунда. Я личность, и я кому-то очень важен. Ничто на свете не стоит того, чтобы взять и оборвать свою жизнь, ведь она дана нам кем-то свыше совсем для других целей. Нельзя срезаться на полпути, нужно продолжать, даже если желание сдохнуть побеждает. Нужно держаться, когда сил не остается даже чтобы сделать банальный вдох. И если нам кажется, что все в нашей жизни идет дерьмовей некуда, и продолжать вроде как незачем, всегда стоит помнить о том, что кому-то в этот самый момент в сотню раз хуже. Наша задача привести этим людям свой пример и помочь им обрести верный путь, исцеляясь от собственных ран банальным соучастием кому-то другому.

— Твоим примером был Стевич?

— Именно.

— Он действительно убил свою жену?

— Я не знаю, — Никита вновь опускает глаза. — Но он сильно пил, пока Юра не предложил Анатолию Степановичу задействовать Стевича в готовящемся… — искоса на меня посматривает, — предприятии. Стевич не верил, что из этого может выйти что-то путное, но согласился уже хотя бы ради стараний своего брата. Да что там, никто по-настоящему в это не верил, но итог поразил всех нас. Незаметно для самого себя наш хозяин из беспробудного пьяницы превратился в солидного владельца Клуба для всех нуждающихся в помощи, и, думаю, со временем его действительно это увлекло. Ты ведь помнишь, он редко пил на наших глазах. Стевичу стало не до своего любимого занятия, ведь у него появилось место, полное людей, за которых он нес вполне реальную ответственность. Гоша, Панк, бывший недавно обыкновенным Мурзиком, мы с тобой. Графиня Батори, наконец… Неужели ты думаешь, что каждый последующий вечер он тупо играл, выполняя пожелания твоего отца? Как вообще можно так играть?

Я молчу, не зная, что на это ответить.

— Да, быть может, вначале это был стремноватый эксперимент для того, чтобы угодить прихотям Анатолия Степановича, пообещавшего нам всем солидное вознаграждение, но затем Клуб стал чем-то большим для каждого из нас. Для меня, — Никита пожимает плечами. — Дав согласие на участие, я к полной своей неожиданности обрел дом и самую настоящую семью. Я стал воспринимать тебя, как свою младшую сестру, которой у меня никогда не было. Стевич, он словно занял место моего отца, чьего настоящего имени я даже не знаю. Я с головой погрузился в эту новую жизнь, настолько, что почти не вспоминал о разговоре с Анатолием Степановичем и о нем самом. Я был счастлив вместе с вами. Впервые в жизни я, наконец, был счастлив, Фим.

— А я нет, — проговариваю нарочито твердым тоном, цепляясь пальцами за предплечья под тонкой больничной рубашкой. — Меня этот ваш спектакль почти уничтожил. Будь у меня выбор, я никогда не согласилась бы участвовать в таком мерзком обмане.

— Думай что хочешь, а я ни о чем не жалею. И мое к тебе отношение не изменится, — Никита берет мою лежащую поверх покрывала ладонь, легонько пожимая ее.

— Если это правда, ты не отказался бы мне помочь.

Ник мрачнеет:

— Я знаю, о чем ты собираешься меня попросить. Послушай, с ним все будет хорошо, а тебе нужно восстановить силы…

— Ты хочешь наладить со мной отношения, или продолжишь и дальше слушать байки моего отца? — возвышаю голос, приподнявшись в постели.

— Почему бы мне его не послушать, если я точно знаю, что он прав?

— Он не прав!

— Прав, — мягко убеждает меня Никита. — И ты тоже об этом знаешь. Фим, вам с Михой обоим досталось, но я точно знаю, вы сможете это пережить. Да, пока по отдельности, но так будет лучше…

— Кому лучше?

— Фим, — он смотрит на мою неподвижную ладонь таким взглядом, точно пытается понять, как она оказалась в его руке. — Он слаб. Ладно, что там; ему сейчас потребуются все силы для того, чтобы выкарабкаться. Но он жив, и, по-моему, явно не из тех, кто сдается на волю случая. Я видел его, когда привез Катю, и…

— Привез Катю? — машинально цепляюсь за последнюю фразу Никиты, мысленно пребывая где-то рядом с Мишкой, не в силах находиться возле него физически.

— Да, я… — он морщится, — потом тебе как-нибудь расскажу.

— Ты видел его? Как он выглядит?

— Ну… — Никита мнется, не желая прибегать ко лжи.

И тут до меня доходит в полной мере:

— Ник, ты привез Катю?

— Что тебя так удивляет? Между прочим, она тоже едва не погибла и все еще находится в глубоком шоке, — смена темы не слишком воодушевляет бармена, но тут ему хотя бы есть, что ответить. — Кто-то должен за ней присматривать.

— Например, ты?

— Да кто угодно. Пусть даже я, — он начинает заметно нервничать, снова отводя взгляд куда-то в сторону, а затем и вовсе спешно прощается, будто бы опасаясь сболтнуть лишнего.

Он покидает палату. Я все еще остаюсь в неведении.

Когда мне, наконец, разрешили покинуть больницу, за мной приехала мама в компании Юры, которого я, возвращаясь с последней процедуры, обнаруживаю у двери своей палаты.

— Как дела? — кивает мне, будто старой знакомой, делая вид, что не замечает тени, скользнувшей по моему лицу.

— А у тебя? — встречу определенно нельзя назвать приятной. Но если Юра здесь, живой и невредимый, значит ли это, что мы победили?.. — Вернулся к своим обязанностям?

— Не просто вернулся, но и значительно улучшил прежние условия, — улыбается Юра.

— Рада за тебя, — не дожидаясь новой реплики отцовского вольного пса, просачиваюсь мимо него в палату и попадаю прямиком в объятия светящейся мамы, сходу начинающей говорить мне что-то о ремонте в моей старой комнате, планах на самое ближайшее время, грядущих кардинальных изменениях, обязательной поездке куда-нибудь, где тепло и спокойно… Я не слушаю.

— Мам, я не еду домой, — сообщаю, сбрасывая с себя больничное рубище и быстро натягивая вещи, привезенные мамой из моей квартиры. Теперь, когда меня ничто не удерживает на месте, каждая секунда имеет свою возрастающую цену, промедление невыносимо, оно убивает меня сильнее отступившего недуга.

— Нет? В смысле?.. Но поче…

— Мама, — на секунду прервав сборы, останавливаюсь напротив нее и кладу ладони на ее плечи, без слов выражая все то, что она и без меня отлично знает. Мама отводит взгляд, кивая с пониманием.

— Хорошо. Я должна была попробовать…

— Ты была у него? — спрашиваю тихо, задержав дыхание в ожидании ее ответа.

— Заглядывала, — признается мама. — Постояла у двери палаты. Разумеется, он меня не видел.

— Теперь нет никакого смысла разводить секретность, — растерянно приглаживаю ладонью волосы, не зная, чем еще занять руки.

— Мне… — у нее начинает мелко подрагивать нижняя губа, — мне все еще кажется, что это может измениться, и ты снова… — не выдержав, она поспешно отворачивается, смахнув слезу с бледной щеки.

— Мам, — я бросаю поднятую было куртку на больничную койку и подхожу к ней ближе.

— Все нормально, — она силится улыбнуться, демонстративно оглядывая палату. — Ты ничего не забыла?

— Со мной все хорошо. Я справлюсь, — уверяю ее, проигнорировав уводящий вопрос.

— Да, — она шмыгает носом. — Да, конечно.

Едва нахожу в себе силы подыграть ей и проверить собранные вещи, внутренне сгорая от нетерпения сорваться с места и двигаться наугад куда угодно, пока передо мной не возникнет нужный корпус, а затем и нужная палата. Терпение. Еще немного, и я узнаю обо всем сама, без посредственного участия кого-то из наших общих с Мишкой знакомых. Еще совсем чуть-чуть, и я окажусь рядом с ним. Своими глазами увижу его, наконец-то после долгих дней я смогу взять его за руку и сказать, как много он для меня значит.

Юра заглядывает в палату, держа телефон, который тут же передает маме, сообщив, что папа на связи и интересуется, как у нас дела. Мама отходит к окну с мобильником, прижатым к уху. Воспользовавшись этим, я выскальзываю в коридор следом за Юрой и прикрываю за собой дверь.