Катастрофа для байкера (СИ), стр. 49

Это из-за меня он пострадал. Больше не буду лезть ему под ноги, мешаться, требовать, чтобы он непременно делал так, как я хочу. Пусть решает свои мужские дела в мужской компании, без страха за меня, а я буду, как подобает беззащитной слабой женщине, тихо ждать его возвращения.

Я даже не успела додумать эту мысль до конца, как уже знала ответ.

Ведь нет же. Не буду.

Но, может быть, он бы и не полюбил меня, если бы я была из тех женщин, которые беспрекословно ждут дома.

С утра я уже была в больнице, как штык. Только сейчас я разглядела, какая она убогая: обшарпанные стены, продавленные койки, грубые хмурые медсёстры. Было такое ощущение, что время остановилось где-то в девяностых, и с тех пор больница жила исключительно на самофинансировании. Катастрофически не хватало лекарств, в палате воняло куревом, пациенты вопили и ругались, даже пили водку у окна, на что никто из медперсонала не обращал никакого внимания.

К обеду Марк пришёл в себя, мы немного поболтали, но рана явно сильно болела, и разговор пришлось прервать. Я сходила к сестре, попросила обезболивающее, устроила скандал, когда мне внаглую объявили, что услуга эта платная. Кое-как добилась, чтобы лекарство вкололи, и Марк снова заснул.

Я с тоской наблюдала за его осунувшимся лицом. Увезти бы его отсюда. Было страшно, что его здесь угробят. А если даже и нет, то такими темпами выздоровление всё равно затянется. И ему же больно, что будет завтра, когда я буду на работе? Он весь день будет страдать, если его снова не обезболят.

Может, позвонить Максу и попросить увезти домой? Перевязки делать я смогу, научусь и уколы колоть.

Я уже почти было решилась пойти к главврачу и так и заявить, как дверь палаты распахнулась. На пороге стоял представительный мужчина в деловом костюме. Знакомый мне мужчина.

Я отступила к кровати, словно надеялась этим защитить Марка.

Его отец неторопливо зашёл, оглянулся, увидел пьянку у окна, замызганные стены, грязный пол. Брезгливая гримаса на его лице стала ещё брезгливее.

— Какое убожество, — медленно процедил он. Потом перевёл взгляд на меня, и мне показалось, что его слова относились и ко мне тоже. — Отойди.

— Он спит. Зачем вы приехали? Как вообще узнали?

Глупый вопрос. Уж у него хватает способов узнавать нужную информацию.

Не обращая на меня внимания, отец Марка прошёл к кровати. Остановился, с высоты своего роста меряя взглядом спящего сына. С нашей прошлой встречи он ничуть не изменился: всё то же недовольное лицо, густые нависающие брови и подавляющая грозная аура.

— Не ожидал, — проронил он.

Не ожидал, что его сын полезет на рожон? Что окажется вот так подстрелен, как утка на охоте? Что попытается выяснить подоплёку произошедшего с моим отцом? Любой из этих вариантов мог оказаться верным.

Отец Марка повернулся ко мне.

— Ну что, добились своего, да? — сказал он непонятно. — Но я ещё поборюсь, не думайте, что меня так легко взять.

Я молча смотрела на него, теряясь в догадках. Это он про арест Зуба говорит? Странно, от отца Марка я скорее ожидала бы, что он избавится от балласта в виде проштрафившегося подчинённого одной левой. Не думаю, что показания Зуба могут его утопить — разве что так, добавить пару штрихов к общему портрету.

Тем временем он снова повернулся к Марку. Обронил как бы невзначай:

— Мне даже приятно, что он так хорошо подготовился, такой сильный ход сделал. Из этого парня будет толк.

Повернулся и не прощаясь вышел. Я осталась стоять в недоумении. Ничего из того, чего я боялась, не произошло: Марка, кажется, не собираются от меня увозить, мне самой ничем не угрожали, ни скандала, ни шантажа. Просто пришёл, как будто действительно был обеспокоен ситуацией с сыном, убедился, что всё более-менее хорошо, и ушёл.

Хотя, может, всё ещё впереди?

Я присела рядом с Марком и погладила его по руке. По щеке — щетина отросла и слегка кололась. Наклонилась и запечатлела на губах вороватый поцелуй. Скорее выздоравливай.

Минут через десять моего бдения дверь снова открылась. Певучий голос громко произнёс:

— Добрый день! Как самочувствие? Переезжаем!

Я обернулась. В дверях стояли две медсестры, сзади в коридоре виднелась каталка и санитары рядом с ней. Не дожидаясь ответа, медсёстры быстро прошли к кровати, бесцеремонно отодвинув меня, и закопошились вокруг Марка.

Я в молчаливом ступоре наблюдала за их ловкими движениями. Их словно фея волшебной пыльцой овеяла: улыбаются, шутят, воркуют, Марку одеяло поправляют.

— В каком смысле переезжаем? Куда?!

Ну вот и случилось то, чего я боялась. Отец Марка собирается увезти его. Положит в частную клинику, куда мне хода нет, быстренько вылечит, под шумок разведёт и женит на дочери партнёра. Про меня скажет, что я Марка сама бросила. А меня, может, и в живых уже не будет к тому времени.

Пока в воображении разворачивались кадры, достойные криминальной хроники, медсёстры сняли капельницу, закрепили её на передвижном стояке, и санитары собрались было переложить Марка на носилки. А он уже проснулся от шума и непонимающим взором оглядывал переполох. Я всё никак не могла решить, что делать — лечь поперёк кровати и никого никуда не пустить, позвонить Максу с просьбой о помощи или не мешаться, потому что в частной клинике Марку будет куда лучше.

— Как куда, в другую палату! Оплатили отдельную! И врач скоро придёт, лекарства тоже оплатили, так что теперь будет полный курс. Чего кричали-то? Сразу так нужно было!

— В другую палату — в этой же больнице? — я никак не могла понять, что происходит. — Кто оплатил?

— Кто — вы потом в кассе спросите, я понятия не имею! — на мгновение из-под маски вышколенного медперсонала проглянула прежняя медсестра: уставшая, задёрганная, мечтающая скорее уйти домой.

Бросив на меня кривой взгляд, она пошла вперёд, указывая путь санитарам с каталкой. Я взяла Марка за руку и пошла рядом.

— Что такое? — спросил он, еле ворочая губами.

— Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо.

И всё действительно было хорошо. Нас переселили в чудесную, с хорошим ремонтом, чистую отдельную палату, все лекарства, которые до этого приходилось выбивать с трудом, сразу нашлись, медсёстры стали как шёлковые, а осматривать Марка пришёл сам главврач.

У него-то я и узнала, что праздник щедрости устроил Геннадий Реутов.

Всё оплатил, позаботился, чтобы сыну досталось самое лучшее и исчез, ничего не требуя и не запрещая.

Глава 28

Я узнала, в чём дело, уже после того, как Марка выписали, и он уверенно шёл на поправку. Оказывается, арест Зубченко стал соломинкой, переломившей спину верблюду. Всё это время Марк с Максом собирали компромат на отца, и перед тем, как поехать на встречу с Зубом, Макс дал ему ход.

Материалы ушли в центр борьбы с коррупцией, разразился большой скандал. Игнатов, покровитель Геннадия Реутова, тут же отрёкся от своего верного пса. История с женитьбой на Игнатовской дочери была позабыта, как страшный сон. Реутову теперь не только не светил пост генпрокурора, но и от должности заместителя его временно отстранили, и, если злоупотребление будет доказано, временное отстранение грозило превратиться в окончательное. Именно об этом говорил отец Марка, когда навещал сына в больнице.

Я рассказала Марку, что его отец приходил, но Марк лишь поморщился и не изъявил никакого желания позвонить тому. Меня это немного расстраивало. Мне казалось, его отец любит сына, да только не умеет этого показать, или показывает неприемлемыми для Марка способами. Впрочем, некоторые раны лучше оставить в покое, дать им зарубцеваться, не наседать и не пытаться заживить насильно, поэтому я не стала Марка уговаривать.

Зубченко не признавался в убийстве моего отца, но нашлись его сообщники, подробности выплыли наружу. Выяснилось, что умер отец вовсе не в аварии. Его жестоко избили, влили водки и бросили рядом с мотоциклом на дороге, мотоцикл предварительно разогнали и на всей скорости пустили в огораживающий шоссе металлический отбойник. А потом был звонок от заместителя генпрокурора, Геннадия Реутова, и дело списали «за неимением состава преступления». Мотоцикл пустили на запчасти, но кое-какие части механизма обнаружились на даче Зуба, и инсценировку смогли доказать. Бумаги о продаже квартиры и мото-салона тоже сыграли свою небольшую роль.