Времена года (СИ), стр. 65

Так. И что все это значит?

Наверное, никогда и ни при каких обстоятельствах она не сможет грохнуть футляром. Это инстинкт — беречь инструмент. Поэтому положила его Майя на столик аккуратно. Но филигранно умудрилась зацепить чашку так, чтобы кофе в ней заходил ходуном, а пара капель радостно приземлилась на пышный бант. Ну, может теперь он станет чуть менее уродливым. И эту слащавую улыбку с лица надо тоже немедленно стереть.

Кофе в его чашке оказался привычно горько-крепким.

— А ведь врач запретил тебе двойной эспрессо! — и допила, не дрогнув лицом. Лишь потом наморщила нос и вздохнула демонстративно. — Хоть бы сахар добавлял.

Никто не торопился ей ответить, поэтому Майя непринужденно устроилась на диван рядом с Ильей. Подперла щеку ладонью и, старательно округлив глаза, произнесла, глядя куда-то в середину омерзительного банта:

— Ой, я вас испачкала? Я после репетиций всегда немного нервная.

На несколько секунд повисла тишина. Майя попыталась понять ее цвет и не смогла. Потому что в ушах оглушительно стучало сердце.

Что я творю?!

А что ты творишь?!

Тишину нарушил — ну кто бы это мог быть? — конечно, Илья Юльевич. Вдоволь налюбовавшись на натюрморт — две кофейные чашки и скрипичный футляр, он протянул тетке в персиках салфетку со словами:

— Сильно не поможет, конечно, но все же…

А потом обернулся к Майе. Можно не смотреть в лицо — там неизменно невозмутимое выражение. Но она посмотрела. Невозможно на него не смотреть.

Красивый. Спокойный. И с этими персиками сидит в ИХ кофейне!

— Тебе что-нибудь заказать? Что будешь? Кофе? Чай?

Майя отвела взгляд. И принялась изучать, как дама напротив с крайне недовольным видом промакивает свой жуткий бант. Нет, его уже ничем не спасти. Разве что…

— Мне кажется, кофе достаточно. Можно мороженого? Шоколадного? С кофе будет отлично… сочетаться.

— Инна, вам?

Персиковую жабу… то есть, жабо… тьфу ты, бант — оказывается, зовут Инна. Дурацкое имя. Мужское, к тому же.

Жабо отрицательно покачало головой, поджав губы.

— Двойной эспрессо и шоколадное мороженое, — Илья озвучил заказ проходившему кстати-некстати мимо официанту.

И снова тишина. Зеленая? Которую снова нарушил ровный мужской голос.

— Вы Майю простите, она не специально. У нее просто так получается… само собой. По предметам все прекрасно — зачетка идеальная, а вот по поведению стабильно… пересдача.

Точно, зеленая. Майя четко осознала, что ведет себя как ребенок. Тут вот двое взрослых и ребенок. Но ничего изменить уже не могла. Остается доигрывать на одной струне. И одним пальцем.

Она нашла его руку под столом. Теплую. Мы всегда так делаем, помнишь? Переплела пальцы и вздохнула от облегчения — он сжал в ответ. Поэтому майская голова легла на июльское плечо.

— Просто кто-то на меня влияет… пагубно.

Она не видела, но точно знала, что его губы дрогнули в улыбке. А у жабы напротив дрогнула вверх бровь. А потом Илья протянул персикам папку — невесть откуда взявшуюся. Впрочем, наверное, на диване по левую руку лежала.

— Вот тут все необходимое для начала работы. Посмотрите, оцените, готовы ли вы заняться этим вопросом.

Работы. Начала работы. Это деловая встреча.

А тишина все-таки зеленая.

И дама напротив — Инна, верно? — смотрит на Майю совсем недобрым взглядом. Ой, не смотрите так. Я сама себе противна!

— Хорошо, Илья Юльевич, — ровным и очень выдержанным тоном. И таким же выдержанным жестом взяла папку.

Принесли заказ. Кофе и мороженое. Это Майя заказывала мороженое, да? Она чувствовала себя не просто ребенком — а эгоистичным и очень глупым ребенком.

И совсем глупо лежать щекой на плече человека, который находится на деловой встрече. Майя собралась с духом, приняла вертикальное положение и стала вяло ковыряться в креманке.

— Я вас не представил друг другу, — послышалось сбоку по-прежнему невозмутимо. — Майя, это Инна, специалист по недвижимости и, надеюсь, мой деловой партнер в ближайшем будущем. Инна, а это Майя. Талантливый музыкант.

Майя вскинула глаза. Судя по взгляду, Инна ей надругательства над блузкой не простила. И девушка опять принялась разламывать шарики мороженого на крошечные айсберги.

Снова пауза. Цветом — зеленей не придумаешь. Вся зелень — майская. А потом раздается сочащийся любопытством женский розовый голос:

— Ваша девушка?

Да уж. Девушка Бонда. Что же ты молчишь, ноль-ноль-семь?

Едва слышно и одновременно, очень отчетливо, звякнула чашка о блюдце.

— К сожалению, нет.

К сожалению? К сожалению?! К СОЖАЛЕНИЮ?!?

Ты что такое говоришь, ноль-ноль-семь?! Я же… девушка Бонда!

— Это моя будущая жена.

Шоколадные айсберги дружной компанией приземлились Майе на колени.

Ноль-ноль-семь, ты что такое говоришь?!

Вместо этого он все так же невозможно ровно произнес:

— Май, мне кажется, тут недостаточно салфеток, чтобы это все собрать.

Да к черту салфетки. К черту мороженое. К ЧЕРТУ ВСЕ!

Она сама не осознавала, что позаимствовала жест. Когда требовательно обняла его щеки ладонями — чистыми, мороженое только ложкой трогала! — и спросила, тоже требовательно:

— Ты не пошутил?

Ей нужен был ответ. Сейчас и немедленно. Так нужен, что без него жить нельзя.

Но вместо этого откуда-то сверху послышался голос — женский, стерильный и приторно-розовый.

— Я думаю, что самые важные моменты мы обсудили, Илья Юльевич. Я все посмотрю, оценю и сделаю звонок на следующей неделе.

Он убрал ее руки.

Убрал.

Ее.

Руки.

В тот момент, когда нужен был, как никогда.

И встал.

Снова откуда-то сверху на этот раз уже его голос:

— Буду ждать.

— Приятно было познакомиться. До свидания.

Наверное, последнее адресовано Майе. Но ей сейчас не до вежливых прощаний. «Титаник» налетел на шоколадный айсберг и стремительно идет ко дну. Господи, как глупо и по-детски дрожит подбородок.

Она сидела, прижавшись затылком к стене и смежив веки. Открывать глаза было просто страшно. Вокруг пустая и холодная темнота. И тишина.

Которую нарушили его теплые пальцы, коснувшиеся ее руки.

— Поедем домой?

Сейчас. Сейчас. Маленькая Май утонет окончательно. И кто-то взрослый, умный и бесчувственный кивнет бесцветно. Откроет глаза. И станет методично собирать начавшее таять и протекать прямо сквозь плащ мороженое в креманку. Айсберг сделал свое дело.

— Ты пошутил? Мне показалось? Я ослышалась? — слова выбирались наружу из-под обломков крушения помимо воли капитана. И пальцы сами собой как-то клали холодную коричневую массу в прозрачную вазочку. Пока у Майи ее не отняли.

— Нет, я не шутил.

И все-таки она подняла голову. Стыдно плакать в кофейне. Ну так она и не плачет. Все пока внутри. Еще не пролилось. Еще не… Черт.

— Почему? — тихим-тихим шепотом.

Он поймал пальцем выкатившуюся предательницу слезинку.

— Я люблю тебя, Май.

Я люблю тебя…

В темноте включили свет. Взошло солнце и осветило все. И стало все видно. И ее глупые подозрения, и его нежелание обсуждать это здесь. И вынужденность признания после прямого вопроса делового партнера, который Майя сама и спровоцировала. И как ему неудобно говорить об этом в публичном месте.

Но он сказал.

Самое главное.

Жаркое солнце всегда и неизменно стоит в зените.

И, да, ты прав. Счастье не любит чужих глаз.

Майя уперлась лбом в родное и надежное плечо.

— Поехали домой, мой любимый Июль.

Она молчала всю дорогу, и позже, дома, тыкалась носом ему в шею, как потерявшийся, а потом нашедшийся зверек — беспомощно и доверчиво. И что оставалось делать? Только прижимать к себе и касаться губами того, что находилось рядом — щек, висков, волос.

Напугал? Знаю, что напугал. Так предложения не делают.

Еще в августе, в один из тех вечеров, когда он приезжал домой незадолго до полуночи, а она ждала и сразу бежала на кухню разогревать ужин, проскользнула мысль: «А ведь это моя жена». И потом, возвращаясь не раз в последующие недели, мысль эта крепла, перерастая в абсолютную уверенность. Только она. Только Май.