Времена года (СИ), стр. 33
Это был ее мир. Мир звуков, музыки. И Майя делилась своим миром с ним.
Они приобрели три диска с каприччиозо Сен-Санса. Яша Хейфец, Давид Ойстрах и тот крашеный блондин, который чуть не поселился на двери спальни. Еще Илья купил хорошие стереонаушники, а потом повез ее в свою любимую кофейню.
Там всегда подавали отличный кофе.
Май заказала латте, мороженое, а Илья ограничился двойным эспрессо. К латте на маленькой тарелке принесли сухофрукты в шоколаде и крошечные миндальные бисквиты.
Май была воодушевлена, она говорила о том, что у каждого из великих исполнителей свой стиль, они все разные, но абсолютно уникальные, и, конечно, ей не дотянуться, но очень хочется найти свое в каприччиозо и рассказать именно свою историю. В какой-то момент Илья потерял нить разговора. Он просто медленно пил кофе и смотрел на девочку перед ним, на ее блестящие глаза, чуть покрасневшие от возбуждения щеки, руки, которыми она жестикулировала, стараясь донести до него мысль. Он вспомнил Майю в магазине, буквально завороженную количеством окружавших дисков, альбомов, записей.
Как легко было устроить ей праздник, какой благодарностью светился ее взгляд в ответ. И Илье было достаточно просто сидеть вот так и смотреть на свою Маленькую Май. Словно пить прозрачную воду из родника.
— Ты меня совсем не слушаешь!
Майя размешивала соломинкой латте в высоком стеклянном стакане.
— Ну что ты, очень внимательно слушаю.
— Но ты не ответил!
Это было уже обвинение, а вопроса Илья и правда не слышал, поэтому пришлось выкручиваться:
— Я хочу сначала узнать твое мнение.
— Я думаю, что тебе надо пить меньше крепкого кофе.
Совсем как мама недавно. Ну, надо же! Илья еле сдержал улыбку:
— Это почему же?
— Потому что вредно, — Май потянулась к бисквиту и стала жевать его с задумчивым видом. — Потому что кофе вызывает привыкание, и когда ты будешь старым, то станешь совсем невыносим. Врачи запретят употреблять твой двойной эспрессо, и ты свое недовольство начнешь срывать на окружающих.
— Вот как? И какой же я буду в старости?
Май облизнула ложку с мороженым и задумчиво посмотрела на Илью:
— Ну… у тебя будут белоснежные виски, очки и красивая деревянная трость с серебряным набалдашником как в кино.
— А какой станешь ты?
— А я стану великолепной тираншей, и каждый день буду выводить тебя на прогулки. Надо только найти длинную липовую аллею. Представь: аллея, ежедневный моцион, твое ужасающее ворчание, трость и мое несгибаемое тиранство.
— А как же скрипка?
— Одно другому не мешает, — авторитетно заявила Майя и отправила в рот конфету.
Позже, дома, они прослушали все три варианта каприччиозо, и Май расспрашивала подробно, какое исполнение Илье понравилось больше, и почему, и как мог бы охарактеризовать каждое. Она не могла усидеть на месте, и, пока он рассказывал свои впечатления, ходила, резко останавливалась, прерывала возгласами:
— Да! А вот смотри, вот в этом моменте…
И ставила музыку сначала. И он был вынужден признать, что Сен-Санс ей очень идет. Своей яркостью, легкостью, порывистостью. Он потрясающе сочетался с юностью Май. И Илья снова ею любовался.
А поздно вечером позвонила Алиса:
— Привет, Илья! Никогда бы не подумала, что ты любитель маленьких девочек. Вот сюрприз так сюрприз.
Он не стал спрашивать, где она его видела, вместо этого задал встречный вопрос:
— Привет, а ты на собеседовании?
Дальним фоном слышалась клубная музыка.
— Какой догадливый. Но тут неинтересно. Гораздо интереснее наше с тобой собеседование. Продолжим? Я, между прочим, отличная ширма для твоих увлечений юными телами. А среди них несовершеннолетние имеются?
— Алиса, ты перегнула палку, — холодно произнес Илья.
— Прости… — сказала она тихо и серьезно после ощутимой паузы. — Это все женская зависть. На устрицы, я так понимаю, напрашиваться бессмысленно? Занят, да? Что делаешь?
— Слушаю Сен-Санса.
Визитным понедельникам шел уже третий месяц. Севкин педагог, который вел его с самого начала обучения, уже в достаточной степени владел левой рукой, вполне уверенно ходил и планировал со следующего семестра вернуться к работе — не мог же он на последнем, выпускном курсе оставить своего любимого и самого талантливого ученика без надзора. Но традиция заходить по дороге в кондитерскую и потом пить чай у Александра Давыдовича прижилась, и обоим студентам — и скрипке, и контрабасу — даже в голову не приходило, что пора эти визиты прекращать. Как можно прекратить, если их ждут?
В тот понедельник Севка долго не мог распрощаться с дорогим наставником, и Майя отправилась ждать на улицу. Тем более, там так чудесно. Май. А Севка своими длинными ногами потом догонит.
Во дворе было густо усажено кустами сирени — еще только-только начавшей набирать цвет. Три старых тополя, высотой почти вровень с домом, создавали тень. А на клумбе вопреки тени буйствовали яркими красками чьей-то заботливой рукой высаженные тюльпаны и нарциссы. Вокруг — тихо, безлюдно. И, наверное, можно совершить хулиганство и сорвать один цветок. Но лучше — просто понюхать. Вблизи они, наверное, пахнут особенно сильно. Майя собралась присесть на корточки поближе к алым и бело-желтым каплям.
Но вместо этого неожиданно полетела вперед и вниз.
Угол бордюрного камня пришелся между виском и скулой. Отчего-то обожгло болью кисть — хотя не на нее падала. А потом сознание отключилось.
— Майка! Майка, ты чего?! Майка, глаза открой!
Вернулось сознание чьим-то торопливым голосом и ужасной болью во всей голове сразу. Майя приоткрыла глаза и тут же зажмурилась. Сквозь еще редкую листву на макушке тополя прямо в лицо било солнце. А сидевший рядом бледный Шпельский решил вдруг потрясти ее.
— МАЙЯ!
— Перестань! — она застонала. От тряски боль стала невыносимой.
Он не перестал. То есть, трясти перестал, но вместо этого принялся тянуть ее вверх, усаживать, обнимать. А ей хотелось снова отключиться.
— Майя, у тебя кровь… — Севка придерживал ее за плечи и говорил почему-то шепотом.
— Пофиг…
— Нет, не пофиг! — он выудил откуда-то платок и начал вытирать ей скулу. Стало еще хуже, и Майя отпихнула его руку.
— Сева, отстань от меня!
— Не дождешься! — он потянул ее снова вверх. — Встать можешь?
— Не могу.
Оказалась, может. Контрабасное упрямство иногда бывает просто запредельным.
Он ее поднял. И куда-то потащил. Куда-то далеко и долго. Непередаваемо долго. На другой конец света. Майя не очень понимала, куда они идут — голова была как неваляшка — все крутилось и качалось, и норовило упасть. Севка держал за локоть крепко и ловил. Около пешеходного перехода выхлоп от проехавшей маршрутки чуть не спровоцировал приступ рвоты. Пришлось зажимать рот и прикусывать язык. И дышать носом Севке в плечо. От него пахло почему-то стиральным порошком и канифолью. И еще лекарствами. Но это лучше, чем вонючий дым от маршрутки. Они перешли дорогу только на следующую фазу зеленого.
Там, на той стороне улицы, Майя вдруг осознала, что руки у нее пустые.
— Сева… — она резко остановилась. — Сева, мы оставила там мою скрипку. Надо вернуться!
— Ох, Майка… — у него какие-то совсем странные глаза. Не контрабасные. — Пойдем, а? Мы уже почти пришли. Вон общага.
Майя не понимала, зачем им общежитие, если она там около дома Севкиного педагога скрипку посеяла. Но голова снова закружилась. Сева снова ее потащил. И сил хватало только на то, чтобы справляться с головокружением и переставлять ноги.
Только у Ани в комнате, сидя на кровати и борясь с острым желанием на эту самую кровать прилечь, Майя услышала правду. Эту правду Всеволод выпалил ошалевшей Аньке:
— На Майку напали. Скрипку украли.
Так вот почему она упала. Так вот почему было больно в кисти. Майя машинально потерла запястье и вдруг завалилась набок. Спать, спать, спать… Невыносимо думать о случившемся. Потому что из памяти вдруг стало всплывать что-то совсем ужасное.