Времена года (СИ), стр. 23

Майе никогда в жизни до этого не было так страшно. А оказалось — острый аппендицит. Когда Севу уже несли в сторону выхода, он ей кричал, приподнявшись на носилках: «Майка, контрабас! Будь другом, забери!». А фельдшер орала на Севку, чтобы он немедленно лег.

Майю с инструментом пустили только в третье по счету такси. Она чувствовала себя шулером Фуксом с Врунгелевской «Беды». Уже дома выяснилось, что не только таксисты относятся к контрабасам с подозрением.

Июль разглядывал футляр, чуть склонив голову набок.

— У нас новый дизайн в гостиной?

— Представляешь, Сева загремел в больницу! Аппендицит, — Майе срочно надо было с кем-то поделиться новостью. Все случившееся стало для нее самым настоящим потрясением. — Час назад прооперировали — я звонила его бабушке.

— Я так понимаю, переел пирожков, — ее слова не произвели на Июля ни малейшего впечатления. — А что ЭТО, — небрежный кивок головы, — делает здесь?

— ЭТО — его инструмент! — Майя решительно не понимала, почему он не понимает. — Не мог же Сева взять его с собой в больницу! Ему не до того было, знаешь ли.

— И ты решила взять шефство над контрабасом? А нельзя его куда-нибудь… переставить? Или отвезти домой к родителям? Почему именно здесь?

— Сева завтра из больницы сбежит, если не будет уверен, что с его контрабасом все в порядке! — Майе уже хотелось ногой притопнуть — ну что же тут непонятного?! — Севка живет с бабушкой, а она уже очень старая, ходит с палочкой и неважно видит к тому же. Если она ненароком уронит инструмент — будет ужас полный, потому что это расстроит его. Контрабас тебе мешает? По-моему, он очень красивый, — Майя нежно погладила крутой бок. — Не считая царапины сзади — это мы с Севой снова на спор. Хочешь, покажу?

Июль скептически разглядывал обшарпанный предмет у стены.

— Ты считаешь этот футляр красивым? Тебе явно должно нравиться современное искусство. А в чем состоял спор?

Нет, тут словами не объяснишь! Надо показать.

— Футляру двадцать лет и он страшный. А вот контрабас внутри — красивый! Смотри…

Севка бы ее убил, если бы увидел. Но он сейчас в реанимации, а Майя будет очень аккуратна. Аккуратно откроет металлические застежки, повернет крышку, прислушиваясь к знакомому скрипу верхней петли, которую Севка все грозится смазать, но не делает этого. И очень-очень осторожно и с большим трудом достанет инструмент. Какие пятнадцать килограмм? Все двадцать! На головку грифа даже Июль смотрит немного, но снизу вверх. И, кажется, в его взгляде появляется интерес. А Майя медленно поворачивает контрабас вокруг своей оси.

— Мы с Севой на слабо нацарапали инициалы на инструментах. Я на скрипке, он на контрабасе. Гвоздем. Видишь — это типа буква В. Не очень похоже, но моя М еще хуже. Как на меня тогда кричал папа — до сих пор помню! Единственный раз в жизни кричал. Что я варвар и вандал.

— А сколько лет контрабасу? — Илья внимательно рассматривал царапину.

— Немного, лет пять, — Майя обвела пальцем след гвоздя. Хоть потрогает Севкину прелесть, пока хозяину не до своей собственности.

— А твоей скрипке?

— Чуть постарше. Севе новый контрабас купили в выпускном классе. Он чуть с ума не сошел, пока приноровился к инструменту, — Майя улыбнулась воспоминаниям. Школьные годы казались сейчас далеким прошлым. — Зато теперь — не надышится, и глаз с него не спускает. У них полное единение.

— А у тебя как… с единением? — во взгляде Июля читалось легкое недоумение.

— Тоже полный порядок, — Майя широко улыбнулась. Ей ужасно льстил его интерес. И вопросы. Ужасно просто. И волновали. — Моя скрипка — это продолжение моих пальцев. Часть меня. Поэтому я ее тоже никогда не отдам в чужие руки.

— То есть она у тебя на всю жизнь? — Илья продолжал спрашивать с каким-то странным упорством. — Вот та, что сейчас лежит в футляре?

Майя задумалась над ответом. Так вот, размышляя, убрала контрабас обратно на место, закрыла застежки. И пристроилась почему-то рядом, на пол, привалившись спиной к стене. Как бы объяснить? Особенно если твой собеседник — не музыкант. Свистулька — не в счет.

— Каждый инструмент — настоящий инструмент, а не фанера с болтами — индивидуален как отпечаток пальцев. И есть твои и не твои инструменты. Известны случаи, когда знаменитые скрипачи отказывались играть на не менее знаменитых скрипках, потому что… Ну, не совпадаешь ты с инструментом, будь он хоть Страдивари, хоть Гварнери, хоть Амати. Скрипка — это не сумочка, ее не выбирают под платье или место, куда планируешь идти. Это…

Она раздраженно взъерошила волосы. Не то. Не те слова. Не так!

— К своему инструменту привыкаешь, и он становится частью тебя. А иначе играть по-настоящему невозможно. Так что моя скрипка со мной надолго, до конца обучения и на первые годы работы — точно. А потом, может быть, заработаю на что-нибудь покруче. Если смогу.

— Значит, твоя скрипка — это часть тебя? — донеслось сверху.

— Да, — Майя наконец-то подняла голову. Я объяснила? Ты понял? — Когда играю — жизненно важная часть.

— Пойдем, — он протянул руку с непроницаемым лицом. И, когда Майя поднялась, но выпустить его теплую ладонь не торопилась, добавил: — Я хочу посмотреть твою скрипку. Оказывается, я не всю тебя видел.

Румянец затопил щеки мгновенно. Да что там щеки — ей казалось, лицо вспыхнуло полностью. Видел не всю… Он же не имел в виду… потому что если не считать скрипки, то… Да, Майя по-прежнему еще немного стеснялась всего этого. Особенно если говорить об этом так… прямо. Вслух.

Она сбежала от своего смущения. Но он шел следом.

— Ты ее видел в нашу первую встречу, — это Майя бурчала себе под нос, чтобы справиться с неловкостью.

Защелки скрипичного футляра плохо поддавались непослушным пальцам. Но все-таки справилась.

— Я могу ее взять?

Любому другому она бы сказала «Нет». Но солнцу в зените отказать невозможно.

— Конечно. Главное, не роняй.

Он осторожно принял на руки инструмент и долго и внимательно его разглядывал. С таким же видом, с каким читал какие-то страшно официального вида документы. А потом поднял голову.

— А в чем вы совпали?

Она не могла ответить на вопрос. Умолчав о другом, важном. А сейчас об этом говорить не хотелось — слишком долго и сложно объяснять. Но и соврать нельзя. Уже много ее вранья стоит между ними. И промолчать тоже нельзя.

— Цветом, — ответила тихо. И это было правдой.

Он кивнул. Будто понял.

— И характером, думаю. Наверное, не каждая скрипка согласится носить такой вензель на спор.

Майя рассмеялась в попытке рассеять смущение. Но смех замер, когда он протянул ей инструмент со словами:

— Сыграешь?

Сказать, что эта просьба ее изумила — не сказать ничего. Была уверена, что скрипкой и ежевечерними репетициями Илья сыт по горло.

— На свистульке подыграешь? — потому что ни одного умного слова не нашлось.

— Боюсь, я еще не уверен, что именно эта свистулька — продолжение меня. Могу сфальшивить.

Она попробовала улыбнуться, но не получилось. От волнения начала кружиться голова. Он попросил. Сам попросил. Всерьез попросил!

Вдохнула глубоко.

— Слова не мальчика, но музыканта, — кивнула со всей возможной и нарочитой важностью. — С удовольствием сыграю. На мой выбор?

— Да.

Решение пришло из ниоткуда. Из откуда-то. Из оттуда.

Май смотрела в глаза Июлю. Волнение растаяло в жарком полдне.

— Помнишь, ты рассказывал о Венеции? Сейчас я сыграю «Венецианский карнавал» Паганини. А ты потом скажешь — похоже на Венецию или нет?

Май взмахнула смычком, и комнату наполнила музыка. Совершенно легкая, порхающая, словно яркая бабочка, которая перелетает с цветка на цветок.

Его квартира каждый день выдерживала репетиции струнных, но Илье казалось, что музыку, именно музыку, а не заунывные звуки смычка по струнам, он слышит в первый раз. И ее видит в первый раз. Такую. Юную. Тонкую. Соединенную со своей скрипкой. Они и правда были неделимы. Илья вспомнил, какие твердые, мозолистые у нее подушечки пальцев. И подумал, что, наверное, именно там происходит контакт. Май и скрипка становятся продолжением друг друга, когда пальцы касаются струн. Именно пальцы. А смычок уже потом.