Времена года (СИ), стр. 22

— Вот даже как… — голос с той стороны неуловимо изменился, даже постарел. И сразу перестало быть весело. — Спасибо, что проинформировали. И каковы ваши дальнейшие действия?

— Никаких, — этот разговор стал продолжением того, что начался в квартире Майи, и Илья снова подбирал слова. — Просто… просто вы родители, и вы должны знать. И еще хотел сказать, чтобы вы не беспокоились. Я, конечно, мало времени провожу дома, но у меня есть помощница по хозяйству, так что ваша дочь не одна в чужом месте. Она занимается учебой и репетирует почти через день с этим… Севой, который контрабас.

— Вот что я вам скажу, Илья. Как мужчина и как отец скажу, — там слова тоже давались непросто. — Я не в восторге от такой ситуации. Но Майе уже двадцать один. В этом возрасте не спрашивают мнения родителей. И делают все по-своему. Нас Майя не спросила и сделала так, как посчитала нужным. И единственное, что мне остается в данной ситуации — уповать на ее здравый смысл и вашу порядочность. Пожалуй, супруге я пока не буду рассказывать о… настоящем месте жительства Майи. Надеюсь на ваше понимание в этом вопросе.

Он замолчал. Молчал и Илья. Но это молчание тоже было разговором. Наконец, Илья произнес:

— Я понимаю. До свидания, Михаил Львович.

— Прежде чем попрощаться — еще пара слов. Если уж… так все сложилось, — Михаил Львович хорошо держался, Илья чувствовал стресс собеседника и не мог не оценить его выдержку. — Вы взрослый человек и должны понимать важность образования. Четвертый курс консерватории — это окончательное закрепление всех полученных навыков. Пятый — это уже подготовка к экзаменам. Пожалуйста, не позволяйте Майе запускать учебу. Она способная девочка, и три с половиной года учебы за плечами. И нам бы очень не хотелось, чтобы… Думаю, вы меня поняли. А теперь — всего хорошего, Илья.

— Я сделаю все, чтобы Майя училась. В этом можете не сомневаться.

Когда разговор закончился, Илья подумал о том, что едва ли после этой беседы он стал выглядеть симпатичнее в глазах Михаила Львовича. Но, во всяком случае, прекратил вранье. Делать же вид, что ничего не знаешь, и с чистой совестью пользоваться безоглядностью Май было невозможно. И недопустимо.

Домой Илья возвратился поздно, уже в половине десятого. Вечером позвонил отец, надо было встретиться. Кто-то отслеживал покупку акций. Чтобы сделать приобретение ценных бумаг незаметным, требовалось несколько подставных лиц. Каждый купит свою долю, а потом все части соединятся в одних руках. Илья слушал отца и думал, в который раз думал о том, что же еще есть в его жизни помимо работы. И какое место занимает в ней мама.

— Как мама? — спросил вдруг.

— Нормально. Позвони ей.

— Я уже звонил. Просто хотел услышать от тебя.

— А что не так? — отец все же встрепенулся. — Я чего-то не знаю?

— Она собиралась на какую-то выставку цветов.

— Ах, это, — он вздохнул с облегчением. — Знаю. Уже третий день ни о чем другом говорить не может. Пригласила ландшафтного дизайнера, представляешь? Зимой!

— Зачем?

— Проект хочет какой-то. Лужайки.

«У них все хорошо», — подумал Илья и успокоился. Разговор вернулся к акциям.

А вот у него самого дома было не так хорошо. Потому что половина десятого вечера. Потому что позади очень долгий день. А на кухне — Контрабас уминает пирожки. И если раньше друг Май появлялся раз в несколько дней, и Илья принимал такое положение дел, то в последнее время Сева гостил ежедневно, оставляя для Ильи все меньше и меньше личного пространства в собственной квартире. Все же Майя уже достаточно взрослая, чтобы понимать подобные вещи.

— Сева, ты все пирожки съел?

Контрабас подавился. Зато ответила Скрипка:

— Ты же не любишь пироги — Елена Дмитриевна говорила. Но там осталось. Два.

Илья кивнул головой и очень спокойно, но твердо сказал:

— Мне кажется, Севе пора домой.

Майя проводила Севку и вернулась на кухню. Илья стоял около варочной поверхности — спиной к входу.

— Слева от тебя в сотейнике обалденная паста с морепродуктами, а справа — жульен с грибами, — он молча кивнул и потянулся за тарелкой. А Майя зачем-то добавила: — И еще Елена Дмитриевна купила очень вкусные конфеты!

Илья повернул голову и просканировал стол и ополовиненную коробку на нем. А потом вернулся к сотейнику с пастой. Часть которой переместилась на тарелку.

— И два пирожка, я помню.

Пять слов. Просто пять слов. Но от них Майе стало очень нехорошо. И стыдно. Она вспомнила, как приходил после генеральных репетиций папа — опустошенный и с уставшими глазами. Садился в кресло с нотами и карандашом в руках, и в это время в квартире должна была стоять абсолютная тишина.

— А конфеты я думаю прятать. Мне кажется, их даже в детстве столько не едят, — тарелка уже оказалась на столе, а сам Илья доставал столовые приборы. И говорил — очень ровным голосом. От которого ломило зубы и хотелось закричать в ответ. «Перестань!». Или — «Прости!». Вместо этого она села напротив, поджав под себя ногу.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, — все так же ровно. И спокойно принялся за ужин.

Тишина и его спокойствие словно остро отточенным карандашом подчеркивали то, что Майя все сильнее чувствовала. Его недовольство и даже раздражение. Не в словах. Не в жестах. В чем-то другом она его чувствовала так ясно, будто это были её эмоции. И Майе срочно нужно от них избавиться.

— А ты в детстве любил конфеты?

— Не помню, — он аккуратно промокнул губы салфеткой. — Наверное, да.

— Конфеты можно, конечно, прятать, — она принялась рассуждать с подчеркнуто серьезным видом. — Но я уже достигла того возраста, когда мне продадут не только сигареты и алкоголь, но и — о, ужас — конфеты. И вообще, шоколад повышает уровень эндорфина в крови. А это гормон счастья, между прочим. Все хотят быть счастливы, разве нет?

Он не торопился с ответом. Молча орудовал столовыми приборами. Как и положено воспитанному человеку. Когда я ем, я глух и нем. А, может быть, просто устал и голодный. Да, наверняка. А она тут с вопросами дурацкими пристает.

— В твоей жизни мало счастья? — негромкий ответ все же прозвучал.

— Вопрос ставится иначе: разве счастья бывает много? А конфеты, правда, очень вкусные. Это твоя половина, я их не трону.

Она даже подтолкнула коробку в его сторону. Илья посмотрел на конфеты, а Майя почувствовала, как нарисованный тонким грифелем контур его злости стал понемногу растушевываться.

— Боюсь, здесь слишком много счастья для меня одного. Разделим пополам и растянем на несколько дней. Чтобы тебе не пришлось каждый раз показывать паспорт при покупке конфет.

Неожиданная мягкая ирония в его словах заставила облегченно рассмеяться.

— Договорились. Тогда я сделаю чай, пока ты не передумал! — Майя легко вскочила на ноги.

А потом, под шум закипающего чайника смотрела на его темноволосый затылок, на плечи под белой рубашкой. Ужасно не хватает прикосновений. До зуда. Не тех, на шоколадном атласе, а вот таких — простых, обычных. И нет сил с собой бороться.

Ее рука немного терялась на его плече. Майя на секунду прижалась губами к макушке. И туда же, в макушку, спросила.

— Хочешь, я научу тебя особому способу есть конфеты?

Собственная смелость даже испугала, но убрать руку не успела. Он накрыл ее своей ладонью и сжал.

— Хочу.

Илья не спал. Глаза привыкли к темноте. Он лежал и смотрел на Май.

Счастлива ли она?

С ним — счастлива?

Там, на кухне Майя рассказывала про конфеты и гормоны счастья и как-то неожиданно и совершенно по-взрослому сгладила его досаду. Но на вопрос не ответила.

Маленькая Май. Она была так юна, что спящей казалась похожей на ангела.

Илья поднял руку, желая прикоснуться… но так и не прикоснулся — побоялся разбудить.

Севка отомстил ей за всё, за все прегрешения — и настоящие, и мнимые. Когда с резко побледневшим лицом и глухим стоном свалился в проход между партами прямо на истории исполнительских стилей. Крики, шум, опешивший профессор. Первой сообразила не Майя, а кто-то из парней. И вот уже звонят в «скорую», Севке поднимают голову, а он стонет и держится за живот.