История Рима от основания Города, стр. 97

11. В следующем году [385 г.] при военных трибунах с консульской властью Авле Манлии, Публии Корнелии, Тите и Луции Квинкциях Капитолинов, Луции Папирии Курсоре (во второй раз), Гае Сергии (во второй раз) возникла тяжелая внешняя война и еще более тяжелый внутренний мятеж: войну начали вольски, и к ней присоединилось восстание латинов и герников, мятежу же положил начало – чего меньше всего можно было ожидать – славный муж патрицианского рода, Марк Манлий Капитолин. Будучи чрезвычайно высокого о себе мнения, он презирал всех других лиц, стоящих во главе государства, а одному, выдававшемуся и почетным положением, и доблестью, Марку Фурию, завидовал, огорчаясь, что он один пользуется властью, один находится при войске и до того уже возвысился, что избранных одними с ним ауспициями считает не товарищами, а слугами своими, а между тем, если кто пожелает судить по справедливости, Марк Фурий не мог бы освободить отечество от вражеской осады, если бы предварительно он, Манлий, не спас Капитолий и Крепость; и Фурий напал на галлов, когда они получали золото и в надежде на мир были невнимательны, тогда как он, Манлий, прогнал их, когда они с оружием в руках хотели взять Крепость. Львиная доля того славного подвига должна принадлежать воинам, которые вместе с ним, Фурием, победили; его, Манлия, победу не делит с ним никто из смертных. Возгордившись от такого самомнения, будучи к тому же по характеру своему человеком пылким и несдержанным и видя, что могущество его среди отцов не выдается в такой мере, как он считал бы справедливым, он первый из патрициев сделался сторонником народа и начал делиться своими планами с плебейскими магистратами; обвиняя патрициев и приманивая к себе плебеев более внешним расположением к народу, чем рассудительностью, предпочитал пользоваться широкой известностью, а не доброй славой. Не довольствуясь аграрными законами, которые всегда служили для народных трибунов поводом к смутам, он начал колебать кредит [410]: большие-де бедствия соединены с долговыми обязательствами, которые не только грозят нищетой и позором, но даже пугают свободного человека кандалами и оковами. И действительно, бремя долговых обязательств было очень велико и возникло оно из-за построек, дела в высшей степени обременительного даже для богатых. Поэтому война с вольсками, тяжелая сама по себе, осложненная еще отпадением латинов и герников, выставляется для вида, как основание требовать более сильной власти; главным же образом новые планы Манлия побудили сенат избрать диктатора. Избран был Авл Корнелий Косс, который назначил начальником конницы Тита Квинкция Капитолина.

12. Хотя диктатор видел, что внутри государства предстоит более ожесточенная борьба, чем вне его, однако или в виду быстроты, требуемой военными операциями, или в том предположении, что победа и триумф усилят и самую диктатуру, он, произведя набор, устремился в Помптинскую область, куда, по слухам, вошли войска вольсков. Я не сомневаюсь, что читатели, до пресыщения читая в стольких книгах о постоянных войнах с вольсками, тоже подумают о том, что удивило и меня при пересказе историков, более близких к тому времени, именно – откуда брались воины у вольсков и эквов после стольких поражений? Если древние писатели обходят этот вопрос молчанием, то что же могу высказать я, кроме гадательного мнения, которое у каждого может быть свое? Правдоподобно, что вследствие промежутков между войнами они всякий раз, возобновляя войны, пользовались новым поколением юношей, как это теперь бывает при римских наборах, или армии набирались не всегда из одних племен, хотя войну затевал всегда один и тот же народ, или же бесчисленное множество свободных людей было тогда в тех местах, где в настоящее время едва остается небольшой источник пополнения воинов и которые только римские рабы спасают от безлюдья. Во всяком случае, по единогласному свидетельству всех авторов, армия вольсков была огромная, несмотря на недавнее поражение их под личным предводительством и главным начальством Камилла. К ним присоединились латины и герники, а также некоторые граждане Цирцей и даже римские колонисты из Велитр.

Разбив в этот день лагерь, диктатор на следующий день совершил гадания и, принеся жертвы, испросил благоволения богов; после этого он бодро вышел к воинам, которые на рассвете уже, согласно приказанию, брались за оружие, так как выставлено было знамя, служившее сигналом к битве. «Победа наша, воины, – сказал он, – если только боги и их прорицатели могут видеть будущее. Итак, положив дротики у ног, вооружимся только мечами, как приличествует уверенным в себе и идущим на бой с неравным противником. Я хочу даже, чтобы вы не выступали вперед из рядов, а встретили нападение врагов, твердо стоя на месте. Когда они бесполезно бросят в вас свои дротики и врассыпную нападут на стройные ряды ваши, тогда должны блеснуть мечи, и каждый пусть помнит, что боги помогают римлянам, что боги, даровав счастливые предзнаменования, послали их в бой. Ты, Тит Квинкций, с напряженным вниманием держи конницу наготове до начала боя; как только увидишь, что войска уже сошлись и битва идет, сделай нападение и рассей ряды сражающихся; так ты напугаешь своими всадниками врага, видящего пред собою другую опасность». И конница, и пехота сражались, как было приказано; и вождь не обманул войска, и счастье не изменило вождю.

13. Масса врагов, надеясь исключительно на свое численное превосходство и измеряя взорами обе армии, безрассудно начала бой, безрассудно и прекратила его: их стремительность проявилась лишь в крике, метании дротиков и вообще в начале боя; но битвы мечами лицом к лицу с врагом и сверкающих воинским воодушевлением взоров противников они не могли вынести. Первый ряд дрогнул, и смятение перешло на резервы; в то же время ужас навели всадники; таким образом ряды во многих местах были прорваны, все пришло в движение, и войско походило на волнующееся море. Первые бойцы пали, всякий видел, что опасность приближается к нему, и тогда враги обратились в бегство. Римляне перешли в наступление; и пока враги бежали с оружием и толпою, их преследовала пехота; когда же увидали, что повсюду бросают оружие и неприятельский строй рассеивается по полям, тогда по данному знаку выпущены были отряды конницы, чтобы избиение отдельных лиц не дало массе возможности убежать: довольно, если они помешают бегству, пугая дротиками, и задержат строй, перерезывая путь, а тем временем подоспеет пехота и произведет настоящее избиение врага. Бегство и преследование окончилось лишь с наступлением ночи. В тот же день был взят и разграблен лагерь вольсков, и вся добыча, кроме свободных людей, отдана воинам. Огромное большинство пленников были латины и герники, и притом не плебеи, что позволяло бы думать, что они служили по найму, – но оказались тут и некоторые знатные юноши – очевидное доказательство, что помощь врагам вольскам была оказана от лица общины. Узнали также некоторых из граждан Цирцей и колонистов из Велитр. Все они были отосланы в Рим и на допросе у старейших отцов не колеблясь показали то же, что и диктатору – именно каждый засвидетельствовал об отпадении своего племени от Рима.

14. Диктатор оставался с войском в лагере, нимало не сомневаясь, что отцы предпишут начать войну с этими народами, но усилившиеся затруднения внутри государства потребовали вызова его в Рим, так как мятеж разрастался со дня на день, а личность виновника его внушала необыкновенный страх перед ним. Внимательный наблюдатель настроения видел уже не речи только Марка Манлия, но и действия, на взгляд, угодные народу, но в то же время мятежные. Увидав, что ведут известного своими военными подвигами центуриона, приговоренного за долг, он выбежал со своей шайкой на средину форума, положил на осужденного руку [411] и стал громко кричать о гордости патрициев, жестокости ростовщиков, страданиях плебеев, доблести и судьбе этого мужа. «В таком случае, – говорит он, – напрасно я спасал вот этой рукой Капитолий и крепость, если я должен видеть, как ведут в рабство и в оковы моего соотечественника и сослуживца, точно будто победители-галлы взяли его в плен». Затем, заплатив на глазах народа кредитору долг, он отпустил должника на волю [412], а тот заклинал богов и людей отблагодарить Марка Манлия, его освободителя, отца римских плебеев. Окруженный сразу шумной толпою, он увеличивал шум сам, указывая на раны, полученные в вейскую, галльскую и другие последующие войны; служа в войске, восстановляя разрушенный кров, он подавлен тяжестью долга, так как, хотя уже неоднократно выплатил капитал, но проценты всегда поглощали взносы; дневной свет, форум и своих сограждан он видит благодаря только Марку Манлию; все благодеяния, получаемые от родителей, получил он от него; ему посвящает он остаток своего тела, жизни и крови; все обязательства, связывавшие его с отечеством, общественными и частными пенатами, связывают его теперь с одним человеком.