Покер с акулой, стр. 41
– Собственно говоря, я мало что знаю. Только имя умершего.
– Оно и без тебя известно, – вздохнул Костин, – Николай Корнилов, неоднократно судимый…
– Нет-нет, – прервала я майора, – Андрей Монахов…
– Если бы ты меня не прерывала на полуслове, – вызверился приятель, – то услыхала бы продолжение. Николай Корнилов, он же Алексей Плетнев, он же Сергей Бортник, он же Андрей Монахов, рецидивист, неоднократно привлекавшийся, постой, что это у тебя?
И он выхватил из моих рук листок.
– Интересненько, – забормотал Костин, изучая предсмертную записку, – зачем утаить хотела?
– Что ты, – испугалась я, – я просто забыла отдать.
– Где нашла?
– У кровати.
– Такую скомканную?
– Нет, это я случайно измяла.
– Ага, понятно, но все равно жутко странно.
– Ничего странного не нахожу, – ответила я, – мужика совесть замучила.
– Данного субъекта давно ничто не мучает, – вздохнул Костин, – а совесть он потерял еще тогда, когда первый раз за убийство сел. Но наш самый справедливый и гуманный суд дал ему не так много, и через четыре года господин киллер вышел на свободу. С тех пор его жизнь – цепь отсидок. Правда, в последнее время он стал осторожен и не попадался нам на глаза. Иди в машину.
Я покорно спустилась вниз и залезла в микроавтобус. Но уехали мы не сразу, а где-то через час. Когда все мужчины расселись по местам и рафик выехал на проспект, один из них, продолжая прерванный разговор, произнес:
– И теперь она стонет, что хочет мопса, никого иного, только этого катастрофического урода. Разве настоящая собака бывает тридцать сантиметров высотой. Вот ротвейлер или пит…
– Ротвейлер весит под шестьдесят килограммов, – вздохнул другой, – и твоя жена с ним гулять не сможет, и притом подумай, сколько такая собачища жрет, станешь только на ее миску работать! Купи ей мопса, самая дамская собака.
– Да звонил уже по объявлениям, – отмахнулся первый, – прямо кошмар! За щенка размером чуть больше чашки хотят 600 баксов!
– Круто, – покачал головой приятель, – значит, не покупай!
– Так надулась и рыдает!
– Послушайте, – решила вмешаться я, – мы хотели в начале января вязать наших собачек, двух мопсих. Если хотите, весной получите щенка бесплатно. Как раз на Восьмое марта преподнесете. Ваша жена приедет и выберет собачку, а домой возьмет чуть позднее, щенок должен два месяца возле матери жить.
– Вы не шутите? – спросил мужик и тут же добавил: – Давайте познакомимся: Самоненко Ярослав Петрович, для друзей просто Слава.
– Очень приятно. А я Евлампия Андреевна, для друзей…
– Лампа, – влез Владимир, – для друзей она Лампа.
– Очень оригинальное имя, – вежливо произнес Слава. – Вы дадите свой телефон?
– С удовольствием, – выпалила я и осеклась. – Только тут проблема.
– Какая? – изумился Костин.
– Видишь ли, мы собрались переезжать на новую квартиру!
– Стоп! – заорал майор.
В ту же секунду рафик мгновенно встал, и пассажиры чуть было не попадали на пол.
– Что случилось? – поинтересовался шофер.
– Ты зачем встал? – изумился Костин. – Езжай себе!
– Так ведь «стоп» скомандовали…
– Не тебе, а ей, Лампе, давай, давай заводи.
– Нет, – бормотал шофер, выруливая на другую полосу, – уйду я от вас, давно в пожарную команду зовут, тихое, спокойное место, не работа, а радость. А тут – чистый цирк: то стой, то поезжай, ну зачем вчера ко мне мешок с расчлененкой сунули? Воняло страсть, что, нельзя было труповозку дождаться?
– Так на морозе часа два стоять бы пришлось, – ответил Слава, – пока трупная команда подъехала бы, мы бы замерзли. И ничего не воняло, никто и не почувствовал.
– Не просто воняло, а смердело, – не успокаивался шофер, – вы-то быстренько из фляжки хлебанули – и хорошо, а мне никто не дал.
– Тебе нельзя, – примирительно заметил Слава, – ты за рулем!
– А вам на работе можно?
– Только для профилактики простудных заболеваний, – отбивался Самоненко.
– Кончай базар, – велел Костин и резко спросил: – Почему мне не сказали о переезде?
– Не успели.
– Безобразие, – обозлился Костин и сердито ткнул шофера в спину: – Сворачивай тут, поесть пойдем.
– А не надо пихаться, – заныл водитель, – можно словами сказать.
– Заткнись, Вадим, – велел Слава.
Домой я вернулась поздно вечером, устав до крайности. Володя устроил мне допрос по полной программе, двадцать раз задавая один и тот же вопрос, но я стояла насмерть, как Брестская крепость, выдавая информацию гомеопатическими дозами. Ничего противозаконного я не совершала. Просто сидела в отделении милиции, куда меня притащили по обвинению в ограблении собственной квартиры. Когда недоразумение выяснилось, Катерина пошла за машиной, а мимо меня волокли Антона Бурлевского, который бился в истерике. Вот тогда я и решила помочь парню… И быстренько выложила правду про Веру Зайцеву, клофелин и сына модного писателя Никиту.
– Значит, захотела поработать частным детективом, – хмыкнул Володя, – от скуки, так сказать.
– Абсолютно бесплатно, – быстро добавила я, – только чтобы Антона выручить.
– Вы с Катериной два сапога пара, обе сирых и убогих жалеете! – вздохнул майор. – А как ты на Монахова вышла?
Но у меня уже был наготове ответ на каверзный вопрос:
– Соседка рассказала.
– Какая? Имя, фамилия?
– Не знаю, во дворе встретились. Вот она и сообщила, что хорошо знала Зайцеву, а та ей жаловалась на Монахова, якобы он жутко ревнивый.
– Адрес Монахова откуда узнала?
– Мосгорсправка дала!
– Так, – протянул Костин и вновь поинтересовался описанием соседки.
– Ну, невысокая кареглазая шатенка, между тридцатью и сорока.
– Особые приметы?
– Не заметила.
– Так, – повторил Володя и забарабанил пальцами по столу.
Через минуту он сказал:
– Ну что ж, дело закрыто.
– Антона выпустят?
– Обязательно.
– Так я пойду?
– Иди, иди, – неожиданно ласково пропел майор, подписывая пропуск, – когда переезд-то?
– На днях, мы тебе сообщим.
– Намечайте на воскресенье, если не случится чего непредвиденного, помогу с вещами.
Мы распрощались, и я пошла вниз, полная ликованья. Так, дело сделано, Антон на свободе, о Федоре я не проболталась, семь тысяч мои.
ГЛАВА 21
В квартиру я вползла, уставшая донельзя. День выдался суетной, напряженный. Больше всего хотелось вытянуться на диване и почитать купленный по дороге детектив. Но не тут-то было. В прихожей стояли полураскрытые ящики с надписью «Педигри-пал», и пахло свежим кормом.
Я заглянула внутрь – не слишком чистые кроссовки Кирюшки мирно соседствовали с книгами, носками и кассетами. Вещи лежали вперемешку. Похоже, мальчик швырял в короб все подряд, не глядя.
– Кирюшка! – завопила я.
– Что? – высунулся он в коридор.
– Ну разве можно укладывать масло с гвоздями?
Кирка подошел к ящику.
– Нет тут никаких гвоздей, ты чего выдумываешь!
– Это фигурально.
– Как?
Потеряв терпение, я рявкнула:
– Нельзя складывать обувь с книгами!
– Почему?
А действительно, почему? Мое детство прошло с властной, авторитарной мамой. Я очень ее любила и всегда слушалась. В нашем доме существовала целая система запретов. Например, мамуся не разрешала грызть семечки. Объяснялось это просто – данный продукт не приносит никакой пользы детскому организму, только забивает желудок. И вообще все карательные меры объяснялись заботой о здоровье. Телевизор нельзя смотреть после девяти вечера, будет плохой сон, покупать еду на улице нельзя – можно отравиться, рыбные консервы в томатном соусе – отрава, детективы – гадость, читать следует Льва Толстого, Достоевского, на худой конец – Виктора Гюго. Уж не знаю, что бы случилось с мамусей, раскрой она книгу Марининой или Дашковой. Наверное, сожгла бы заразу в камине, чтобы никогда не попалась ребенку в руки.
Мама любила меня безмерно и мечтала о том, как хорошо, правильно и красиво стану я жить, превратившись из маленькой девочки во взрослую женщину, обязательно красавицу, умницу… На алтарь любви мама положила все. Сначала выучила дочурку на арфистку, потом выдала замуж… Но получилось у нее с точностью до наоборот. Арфу я ненавидела, мужа терпеть не могла, делать ничего не умела, а на красавицу не походила, даже использовав весь арсенал косметики… Слава богу, на пути встретилась Катя, и я постепенно стала превращаться в нормального человека. Вот только иногда мамочкино воспитание все же дает себя знать. А правда, почему нельзя запаковывать ботинки вместе с книгами? Должно же быть хоть какое-то разумное объяснение!