Крымская война. Соратники (СИ), стр. 27

Шквал налетел с норд-веста, со стороны берега. Волны пенились и клокотали, пену срывало с гребней и швыряло в лица людям на палубе. «Улисс» содрогался под ударами стихи; слабенькая машина не выгребала против ветра, пароход то и дело разворачивало лагом к волне, и тогда от плиц летели щепки. Железный каркас колеса смялся, задевал за обшивку, откалывая куски досок.

К пяти склянкам «Улиcс» окончательно попал в цепкие объятия шторма. Волны, окантованные поверху рваным кружевом пены, обрушивались на него с регулярностью метронома и мощью стенобитного тарана. Судно черпало носом, подветренный правый борт уходил в воду так, что захлестывало целиком кожух колеса. Кубрик залило водой, его обитателям пришлось перебраться под полуют. А смятое колесо все сильнее курочило борт, и прекратить это не было никакой возможности - тогда судно окончательно превратилось бы в игрушку стихий.

Так бедовали двое суток. «Улисс» снесло далеко на ост, к острову Березань, к Кинбурнской косе. Утром третьего дня машину застопорили. Отдали плавучий якорь, но дело оборачивалось скверно: до подветренного берега с камнями и коварными песчаными отмелями оставалось меньше мили.

И тут шторм прекратился. Кто еще держался на ногах - выбрались наверх и принялась за исправление повреждений. Вместе со стуком молотков, визгом пил над палубой носились молитвы Николаю-Угоднику и специфические речевые конструкции, свойственные морякам любой эпохи.

Больше всего хлопот было с поврежденным гребным колесом. С помощью чисто российских инструментов - кувалды, лома и какой-то матери, - за сутки выправили погнутый каркас колеса, заменили разбитые плицы, залатали размочаленную обшивку. Задул норд-ост, и Капитанаки (несколько растерявший за время шторма самоуверенность) предложил поставить в помощь машине паруса. На обрубок мачты подняли прямой грот, вздернули стаксель. Ход сразу подскочил до восьми узлов. Дядя Спиро улыбался во всю свою морщинистую физиономию, и даже Лютйоганн скупо похвалил судно и усердие команды.

Одессу миновали ночью. Белых порадовался, что никто на борту не заикнулся о том, чтобы зайти и починиться. Даже дядя Спиро не настаивал - «дороги не будет», сказал он и направил «Улисс» на зюйд-вест, держась милях в трех от береговой черты.

Связь и радиолокацию капитан-лейтенант повесил на Змея. Мичман Кокорин полдня проторчал на грот-марсе, подправляя потрепанное штормом хозяйство, пока не отрапортовал, что все в порядке. Японское качество не подвело: «Фуруна» исправно рисовала на мониторе и береговую черту и облачный фронт, и пятнышки рыбачьих шаланд, выбравшихся после шторма на промысел.

Белых, притомившись разглядывать небо, приподнял голову и покосился влево. Гринго, Вий и Карел сидели у мачты на перевернутых бочонках и выполняли очередной распоряжение Лютйоганна. Немец, вполне освоившийся в роли шкипера, взялся подтягивать дисциплину - и делал это испытанным армейским способом, следя, чтобы ни у кого на борту не оставалось ни единой свободной минуты. Благо, дел хватало - после шторма повсюду требовался мелкий ремонт, умелые матросские руки.

Но и тем, кто не владел искусством судовых работ, бывший капитан субмарины UВ-7 не позволил предаваться праздности. Казачки Тюрморезова, матерясь по адресу «нерусского немца», скоблили и смазывали салом запасные блоки. Спецназовцев Лютйоганн заставил вытащить и протереть газовой смолой якорную цепь, а когда это был сделано - удумал такое, что всякого повидавший Белых счел флотской разводкой вроде продувания макарон или заточки якоря.

А что можно подумать, если клятый тевтон распорядился вытащить на палубу ящик с обшивочными гвоздями, перебрать и каждый - КАЖДЫЙ! - отдраить, покрасить суриком и развесить для просушки? Вий, услыхав о таком издевательстве, взбледнул с лица и так оскалился, что Белых забеспокоился за жизнь обер-лейтенанта.

Лютйоганн же, ничуть не смутившись, разъяснил нерадивцам смысл задания - если гвозди не уберечь от ржавчины, то они, попав в обшивку, проржавеют окончательно и вывалятся, а древесина вокруг отверстия, будет гнить. Так что двое бойцов, матерясь вполголоса, перебирали гвозди, скоблили их суконкой с мелким песком и по одному окунали в банку с корабельным суриком. А третий нанизывал «продукт» на длинный шпагат, растянутый между грот-мачтой и леером, подстелив ветошь, чтобы не закапать палубу суриком.

- Командир, радио с «Владимира»!

Змей высовывался из радиорубки - сооружения из реек и парусины, похожего на курятник. Радиорубка приткнулась между колесными кожухами хоть как-то защищавшими от ударов волн. Предыдущую начисто слизнули волны; слава богу, незаменимую аппаратуру предусмотрительно убрали под палубу.

- Иду! - отозвался капитан лейтенант и поглядел на часы. По расписанию сеанс связи только через тридцать семь минут. Что там у них стряслось, что понадобилось выходить в эфир в неурочное время?

II

Пароходофрегат «Владимир»

30 сентября 1854 г.

Андрей Митин

- Привет, каплей! Как жизнь пиратская?

- Вашими молитвами, майор. Починились, ползем полегоньку.

Голос то и дело перекрывался треском атмосферных помех.

- Что у вас там за новости? Наваляли французам?

- Как могли. Линейную эскадру уполовинили, армию загнали на плацдарм, в мешок. Сейчас сидят и думают горькую думу. Скоро, надо полагать, лошадей жрать начнут.

Из динамика раздался ехидный.

- Лошадей, говоришь? Вот будет срам для Легкой бригады! Вместо того, чем героически издохнуть от русской картечи, превратиться в конных по пешему. Кардиган удавится от ярости!

- Пока у них там только адмирал Гамелен застрелился. Не вынес, понимаешь, позора... Вчера казаки пленного приволокли, так он много чего интересного порассказал. Англичане с французами, что ни день, хлещут друг друга по мордам; лаймы орут, что лягушатники струсили и сбежали после первых выстрелов, а те в ответ костерят их по такой-то матери за предательство - зачем, мол, английская эскадра с полпути в Варну вернулась? Дело до того дошло, что Сент-Арно поставил турок порядок в лагере наводить, прикинь!

- Да ладно? Турок? - расстояние и помехи не могли скрыть изумление в голосе Белых. - И что, наглы с лягушатниками им подчиняются?

- Подчинишься, если Сент-Арно приказал зачинщиков драк расстреливать! Кстати, мы скоро встретимся - наш отряд выходит в крейсерство на линии Варна-Босфор. Корнилов поставил старшим Бутакова, а сам перебрался на «Императрицу Марию». Нахимов ранен, и раньше, чем недели черед три не поднимется, над ним сейчас шаманят Пирогов и наш медик. Даст бог - выкарабкается адмирал. Они, кстати, и за Груздева взялись: переправили его с «Адаманта» в госпиталь, авось что и получится...

- Авось, небось, да накоси выкуси... - вздохнул Белых. - Три кита расейского мироощущения... Андрюх, ты правду скажи - есть шанс, что проф в себя придет и домой нас вернет? Просто хочется понимать, на что рассчитывать. Да и ребята спрашивают...

Андрей молчал. Что он мог ответить?

- Ясно... - отреагировал на затянувшуюся паузу динамик. - Ладно, будем действовать по обстановке. Что ты там говорил насчет крейсерства?

- Да вот, решили, что пригла пора немного попортить кровь англичанам. А заодно выяснить, что они там, в Варне, затевают. И для вас есть задание: погоняйте турецких каботажников в районе Констанцы, хоть на юг глядеть меньше будут. Мы под шумок и выйдем в район.

- А не похрен? - хмыкнул Белых. - С радаром вы любой дозор обойдете!

- То-то ж и оно, что нет. «Адамант» остается, обеспечивать связь и держать блокаду Евпатории. Пока он там - ни в бухту никто не проберется, ни оттуда не сбежит. Вон, третьего дня французский шлюп попытался ночью уйти, так Никитка его засек, навел «Алмаз». Даже снарядов тратить не пришлось - причесали шканцы из пулемета, лягушатники белый флаг и выкинули.

- То есть, пойдете без локатора и авиаразведки? - уточнил Белых. - Хреновенько...