На крыльях (СИ), стр. 100
Антон встал напротив, сложив руки на груди и пристально глядя на раскачивающегося Кирилла. А тот выглядел мальчишкой со взрослыми глазами, которые больше не прятались за очками в роговой оправе.
- Подтолкни? - с усмешкой попросил Кирилл.
Антон словно не услышал его. И спросил негромко, с едва уловимой угрозой в голосе:
- Что тебе нужно от моей девушки?
- Ревнуешь? - рассмеялся коротко Кирилл.
Антон не ответил.
- Ревность - признак собственничества, - уколол его вроде бы невинными словами Кирилл.
Антон ненавидел ревность, но прекрасно осознавал, что ревнует, и это бесило его едва ли не больше, чем смазливая морда с темными патлами.
Ему не нравилось то, что Кезон общается с его Катей. И то, что она считает его другом, - тоже. А когда он узнал, что Лорд отправил ей подарок, взбесился так, что с трудом пришел в себя.
- Ответь на вопрос.
- Повтори, пожалуйста, я не расслышал, - скромно попросил Кезон, продолжая отталкиваться ногами и раскачиваясь сильнее.
- Что тебе надо от моей девушки? - с трудом сдерживался Тропинин.
- От какой такой твоей девушки? - поднял на него смеющиеся карие глаза Кирилл. Лицо его было совершенно спокойным, даже серьезным, а вот глаза искрились задорным весельем. Антона это бесило неимоверно, и сохранять хладнокровие -науку, которую он то успешно, то, напротив, с провалами, постигал до сих пор, становилось все труднее.
- Будто ты не понимаешь, о ком речь. Решил, что она - твоя? - с угрозой в голосе спросил Антон. И сам же себе ответил:
- Ошибаешься. Моя.
- Твоя - моя... Так звучит, как будто бы ты занимаешься работорговлей. Ну или, по крайней мере, покупаешь товар, - отвечал Кирилл и сам рассмеялся своей шутке, скорчив уморительную мину. - Сколько стоит?
- Моя девушка? - глухо спросил Антон.
- Я вообще-то говорил о другом, но раз ты воспринял мой вопрос именно в этом контексте... Пусть будет так.
Щеки Антона заледенели, ладони, напротив, стали горячими, и кто-то шепнул ему в ухо, опаляя кожу дыханием: «Ударь».
- Ты, наверное, о Кате? Чудесная малышка, - словно прекрасно понимая, что происходит со светловолосым собеседником, говорил Кезон, глядя на него снизу вверх. - И как ты ее только нашел? Удивительно. Я влюбился.
Карие глаза с любопытством глянули на Антона. А тот едва сдерживал себя.
Ударь. Толчок крови по венам.
Ударь. Еще один толчок. Задержка дыхания.
Ударь. Вместе с кровью - волна гнева. Такая же алая, такая же горячая, такая же напористая.
- Знаешь, я тут подумал. Есть в ней что-то такое неуловимо тургеневское. Истинно тургеневское, я имею в виду, а не тот сопливый образ несовременной и поэтичной кисейной барышни, что сложился вокруг этого стереотипа. А-а-а, ты, наверное, не знаешь, что это значит, ты же спортсмен, - с уважением в голосе, которое больше походило на этакое специфическое глумление, произнес Кезон, медленно потирая ладони, на пальце одной из которых сиял искрящийся коричнево-оранжевый камень в оправе из черненого серебра. Взгляд Антона сфокусировался отчего-то именно на нем.
Ну же, будь сильным. Бей первым. Иди напролом. Отбери свое. Покажи себя.
И он едва сдержался, силой воли прогоняя все эти мысли из головы прочь и заглушая волну ярости.
- Просто нам, музыкантам, нужно многое понимать не только в самой музыке, но и в других областях искусства - литературе, театре... - продолжал Кезон. - Краткий ликбез, друг мой. Тургеневская девушка - тонко чувствующая, чистая, мечтательная, но вместе с тем сильная - такая, что ее силу замечают далеко не сразу. Настолько, что идет вперед, идет до конца, подпирая жалких тургеневских юношей. Обожаю этот редкий типаж, - с явным намеком подытожил он.
Антон одарил соперника долгим взглядом, словно запоминая его.
Волна растворилась во внутреннем океане. Дышать стало легче.
- Можешь говорить все, что угодно, болтун. Кстати, ты забыл упомянуть о том, что тургеневские барышни - истинно тургеневские, конечно же, - верны, а любовь их постоянна, ибо искренность бывает только вечной, или же ее не бывает вовсе, - отчеканил он. Уроки литературы Тропинин любил, да и помнил их весьма хорошо. Элитная школа, в которой он получал образование, недаром так называлась -преподаватели в ней были отменные, и знания, полученные парнем, обладающим неплохой памятью, сохранились надолго.
***
За одну парту с Арином они сели в классе восьмом или девятом. И сидели вместе до окончания школы, став лучшими друзьями. Они тогда вместе стали отращивать волосы - два идиота - чтобы быть похожими на любимых дэт-металлистов. Слушали одну и ту же музыку. Ходили по концертам.
Учителя и администрация не предъявляли к ним никаких претензий - в элитной школе не смотрели на внешний вид: ходите, в чем хотите, делайте любые прически и красьтесь, как угодно - за деньги ваших родителей любые капризы. А вот сверстники, парни, стали обращать на это внимание. Естественно, негативное - по их мнению, Тропинин и Лесков хотели выделиться, и это следовало пресекать. На корню или даже раньше. Тропинин и Лесков, может быть, и хотели обратить на себя внимание внешним видом, но быть козлами отпущения не желали вовсе. А потому какое-то время они дрались. Отстаивали право быть самими собой в стычках, дрались плечом к плечу и с переменным успехом. Оба они были довольно сильными для своего возраста - Арин занимался тай-дзи-сюанем и знал от тренера некоторые приемчики, а Антон - плаванием, и очень серьезно, был КМС и подавал большие надежды. Да и выносливости у него было с избытком.
Драками друзья доказали свое право ходить так, как они хотят, и их, как-то отрешенных от мира моды, классных тачек и технических новинок, стали даже уважать, что безумно раздражало Кирилла - близнеца Антона, который все меньше и меньше тусовался с ними, предпочитая иные компании.
Тогда, на том уроке литературы, Кирилл сидел впереди вместе с Алиной, которую рассадили с Ольгой за постоянную болтовню. Шла лекция. Пожилой учитель в массивных очках и вечном серо-синем свитере неспешно, но крайне обстоятельно рассказывал ученикам о творчестве Тургенева. Рассказывал он так увлекательно, что даже Алина слушала, хотя гуманитарные науки терпеть не могла - они казались ей скучными и ненужными, в отличие от физики и математики, которые девушка, как бы странно это ни было, обожала.
- Рассмотрим образ так называемой «тургеневской барышни», - вещал литератор - его имя Антон напрочь забыл. - Кто мне скажет, что это за образ? Ведь наверняка вы раньше слышали это словосочетание!
Ученики стали выкрикивать с места.
- Дура плаксивая.
- Милая и изящная!
- Ну, такая, безвольная, но очень милая эмоциональная девушка... Тихоня...
- Культурная, воспитанная, скромная!
- Неприспособленная ни к чему, добренькая!
- Трепетная и ранимая... Как эмо, только в девятнадцатом веке, - мечтательно произнесла одна из девчонок, сидевшая позади Антона.
- Романтическая идиотка, - отчетливо ляпнул Кирилл. И Антон вспомнил, что мать так часто называла дочку своей знакомой, которая собралась поступать в театральное.
Литератор, слыша все это, просиял.
- Спасибо за ответы! Вы только что показали всем нам крайне ошибочный стереотип, сложившийся вокруг термина «тургеневская барышня»! - воскликнул он. - Но сейчас я попытаюсь донести до вас настоящую интерпретацию, то, что вкладывал в своих героинь сам Иван Сергеевич!
И преподаватель долго и с воодушевлением рассказывал об истинной тургеневской девушке, о ее благородстве, нравственности, справедливости, и, конечно же, умении любить. А также о силе духа и стремлении идти до самого конца, во что бы то ни было.
Почему-то такой девушкой Антон считал Алину, в которую тайно был влюблен.
И в конце урока ему на стол прилетела записка от нее.
«Я похожа на тургеневскую барышню?» - спрашивали мелкие, но отчетливо, с силой выведенные буквы с завитушками. Лескова всегда писала черной гелиевой ручкой. Сообщение прислать она не могла. В элитной школе нельзя было пользоваться мобильниками - строгий закон, который всецело поддерживали родители, знающие цену хорошему образованию.