Пепел революции (СИ), стр. 71
И тут, откуда ни возьмись, к нему подошел ошарашенный комиссар, тот самый, который допрашивал его давным-давно, после пленения с Колковым. Он не мог поверить, что его знакомый прошел так много и снова попал к ним в руки.
— Вот уж мир тесен, Евгений Яковлевич, кажется. Не ожидал вас увидеть, признаться. Думал, давно вас шлепнули где-то там.
— Отведите меня к Фрунзе. Я выполняю его задание и он ждет отчет.
Через полчаса Кильчевский стоял перед улыбающимся от души командармом. Фрунзе стоял и прямо светился от радости и доброты. Казалось даже, он сбросил тревоги последних месяцев и помолодел на несколько лет.
— Ну что, Евгений, ты молодец. У меня просто слов не хватает, чтобы сказать, как ты нам помог и сколько жизней наших бойцов спас.
— А сколько жизней ваших противников погубил, не считали?
— Ну, революция не делается в белых перчатках, ты же знаешь. А я дал строгое указание, чтобы с пленных не упал ни один волос, и мы их будем судить справедливым революционным судом.
— Судом, который выносит только один приговор «расстрел»?
— Я стараюсь пленных отправлять в Москву, чтобы потом как-то сохранить им жизнь, но ты же знаешь, не все зависит от меня.
— Какая сейчас ситуация в целом?
— Как ты видишь, только что вошли в Симферополь. Наверное, в Севастополе сейчас кромешный ад творится и за место на корабле готовы убить.
— Они хорошо подготовились, поверьте. Я очень удивлюсь, если возьмете в порту хотя бы две сотни военных.
— А это и не является нашей самоцелью. Теперь в ЦК сильна группировка тех, кто стоит на позиции скорейшего примирения и интеграции побежденных в наше советское государство. Надо быстрее забыть эту безумную войну и восстанавливать страну, которая сейчас лежит в руинах.
— Вы думаете, они согласятся? — бесцветным голосом спросил Кильчевский.
— Кто-то да, кто-то нет, мы же не можем все переубедить. Через два дня возьмем Севастополь, еще дня дна до Керчи, Ялты и Феодосии. Война закончена, Женечка!
Он поднял лицо к серому сердитому небу и громко захохотал.
— А что со мной будет?
— А что будет? Вернешься домой в Москву. С повышением, конечно. Мало кто смог бы один в тылу врага по сути сдать нам целый Крым.
— А как же мое предательство? Неужели, его просто так забудут?
Фрунзе посмотрел на него с изрядным удивлением.
— Предательство? Какое? Ты же никого не предавал.
Земля немного качнулась под ногами Кильчевского.
— Подождите. Я предал дело большевиков и увидел, что происходит в самом темном коридоре Кремля. Поэтому и бежал.
Фрунзе ухмыльнулся.
— И что же ты там увидел? Да, там есть очень интересное, но мне интересно, что ты скажешь.
К своему недоумению, Кильчевский не мог припомнить ничего отчетливого.
— Ну как… выход в Ад. Откуда черпают силы… и вообще…
Командарм молчал и прямо смотрел на него.
— Это что-то с моей памятью, наложили заклятье, потом ранение в голову, потом ваш гипноз. Вот и забыл!
— Ага-ага…
— Постойте! У меня есть то, что я оттуда украл! Артефакт! Он не раз спасал меня от опасностей!
— Артефакт, говоришь. Ну-ка, достань его.
Трясущимися руками Кильчевский полез за пазуху и достал оттуда небольшую вещицу, в тряпице. Он с ней не расставался никогда, даже в самые тяжелые дни.
— Разверни.
Он лихорадочно стал развязывать узелки и, наконец, на свет появилась маленькая красная звездочка, наподобие той, которую цепляют на свои шапки красноармейцы, только более тонкой работы.
— Этот значок тебе спасал?
Фрунзе взял звездочку в руку, задумчиво взвесил ее и подбросил высоко в воздух. Тут же выхватил свой револьвер и разнес ее на мелкие кусочки.
— Что за нездоровый мистицизм, Женя? Ну что ты, в самом деле, позоришься перед бойцами. Они вот, ни в черта, ни в Бога не верят, а только в Революцию.
И негромко хихикнул в кулак.
Земля под ногами Кильчевского ухе ходила ходуном и он чуть не упал.
— Пойдем, пройдемся. Мне тут сейчас особо делать нечего, младшие командиры справятся, а нам лишние уши не нужны.
Они вышли на широкий проспект и в начинающемся тихом спокойном снегопаде две человеческие фигуры, она широкая богатырская, а вторая высокая и худая, выглядели как конец какой-то печальной сказки.
— Женя, — начал серьезный Фрунзе, — мне действительно жаль, что ты попал в эту ситуацию. Такого не пожелаешь и врагу, не знать, кто он и какое у него прошлое. Поверь, многие у нас в Москве были против этого. Даже не потому, что слишком жестоко, отбирать память, а просто план казался слишком сложным и трудно выполнимым.
Кильчевский молчал.
— Так почему вы ловили меня? Заставляли вернуться? Беляев и прочее.
— О твоей задаче было осведомлено только небольшое количество высших чинов. Ленин, Троцкий и Дзержинский, кстати, не входили в их число.
— Почему?
— Они большие начальники, зачем их отвлекать от дел Революции на какие-то оперативные мелочи. Нет, они уверены, что ты их предал, и до сих пор так думают.
— И вы предвидели весь мой путь? Одесса, Крым, потом, что меня завербует Алексешенко, кстати, где он? Потом десант на Кубань, плен, переход фронта и прочее?
— А черт его знает, где он. Я его не чувствую. Бежал, поди, подлец, а может, спрятался где. Ну, в любом случае, он нам теперь не представляет опасности. А насчет второго вопроса… Ну, мы, конечно, предполагали, что ты привлечешь внимание мастеров тайных искусств с другой стороны, но никто, и мы в том числе, не могли настолько просчитать ситуацию. Мы тебя отправляли как перебежчика к врагу, и в этом, что самое мудрое, были уверены все: и наши, и ты, и белые. Как можно опровергнуть или подловить человека, который уверен в своей правоте?
Кильчевский остановился и схватился на сердце. Все внутри его сжималось от ужаса и тоски.
— А как Беляев? Он с самого начала все знал?
— Нет, конечно. Слишком маленькая сошка, чтобы его посвещали в план, который был скрыт от первых лиц государства. Он кое-что начал понимать только после того, как понес наказание. Потом произошла небольшая утечка, и он все понял. Его логику тоже можно понять. Он ненавидел тебя всем сердцем за то, что по твоей милости стал стариком. Беляев знал, что не может тебя тронуть, потому, что его начальники приказали доставить тебя живым. И так же, он не мог рассказать тебе все, потому, что очень рассердилась бы наша… эм… фракция. Поэтому, он всячески отравлял тебе жизнь для того, чтобы ты где-то оступился и был убит. Или, покончил с собой, уверен, это бы ему принесло большую радость.
— А как же мой брат? Это была случайная смерть?
Фрунзе немного поморщился и после заминки тихо продолжил:
— С твоим братом произошла неприятность. Мы его больше готовили к этой миссии, он, извини уж, более способный и умелый, чем ты. А ты, Женечка, был таким, запасным вариантом. Он трагически и совершенно случайно погиб, это я знаю точно, и пришлось по ходу пьесы переписывать сценарий.
Они шли дальше в полной тишине. Снегопад усиливался, и скоро надо было уже возвращаться.
— А кто еще был в той группе, которая решили провернуть эту операцию?
— А вот этого тебе, дружочек, знать совсем не обязательно. Достаточно, что ты знаешь меня. А мы там в партии уж как-нибудь сами разберемся.
Что-то мучало Кильчевского, какая-то недоговоренность.
— А те воспоминания, о моей работе в Москве, они правдивы или нет?
— Теперь уже трудно сказать. Что-то правда, что-то искусственные воспоминания. Что-то породило твое подсознание.
— Так кто же я на самом деле? Может, откроете мне тайну? — ошеломленно попросил Кильчевский.
— Ты? Ты мелкая сошка. Неплохой исполнитель, с зачатками магии. Клерк, пустышка.
— Так я ничтожество? Так почему выбор пал именно на меня? Кто решил?
— А вот ты сам реши. Ты веришь в судьбу?
Тот кивнул.
— Как ты знаешь, наши, в партии, не верят в нее, а уж по метафизике бытия и эзотерики им нет равных. И доказывают, что нет судьбы, разными способами. Молодцы, действительно молодцы. Но, я думаю, что что-то там есть, это мое глубокое убеждение. Где-то в другом измерении, которое мы не можем понять. Там наверняка есть что-то вроде Мойр, только без идиотских старух с прялками. Мы можем пыжиться сколько угодно и доказывать, что это не так.