Пепел революции (СИ), стр. 59

По дороге их несколько раз избивали, и довольно сильно. Кильчевский после очередного раза выплюнул остатки зубов и ощупал тело. Голова и внутренние органы были почти целы, но руки уже слушались плохо, а правая нога очень тревожно обвивалась вокруг левой. Скорее всего, кости сломаны или повреждены сухожилия, но он уже не мог сказать точно, что болит. Казалось, болит все сразу и везде. Болели зубы, желудок, легкие, ногти, волосы и все остальное, что в обычной жизни редко болит. Нос был сломан, глаза заплыли. Была надежда, что его не узнают, и будут считать простым белым офицером. Да и с чего красным было его узнавать, не такой уж он был и крупной фигурой.

Желание бороться окончательно исчезло. Ну и в самом деле, он уже очень устал. Сейчас плен, дальше что? Он может, теоретически бежать, это очень маловероятно в нынешнем состоянии, но все же, что делать дальше? Обратно в Крым? Но даже если он и исхитрится бежать, хотя вряд ли, белые, должно быть, сейчас или отступают с боями обратно, или улепетывают со всех ног, чтобы успеть на корабли, а он на территории Советской России, в глубоком тылу, а еще раз переходить линию фронта нет никаких сил.

Но даже на небе сойдутся звезды, и он каким-то чудом сможет вернуться в Крым, что дальше? Задание Алексешенко не выполнено, значит, его или ликвидируют, или просто забудут, как о неудачнике, что значит исчезновение защиты и возобновление деградации памяти. Если же он останется в плену, то его расстреляют, тут двух мнений быть не может. Если же сможет бежать и останется на территории материковой России, каковы шансы у него, без денег и полуживого, прожить достаточно времени и не попасться Беляеву, или того хуже, в руки людям Дзержинского? Абсолютно нулевые. Поэтому, будь что будет.

Его привели в какую-то комнату и усадили на стул. У дверей стоял конвойный, совсем мальчишка, и он со страшным любопытством разглядывал Кильчевского. Скорее всего, первый раз видел врага так близко и поразился, что это такой же человек с двумя руками и ногами. Они кого-то ждали и Кильчевский не теряя время позволил себе отключиться от боли, справедливо рассудив, что когда придет важный человек, его непременно приведут в сознание.

Так и вышло. Он очнулся от того, что кто-то плеснул ему в лицо холодной водой.

— Эка вас обработали, — вглядываясь в его лицо сказал молодой человек с идеально уложенными волосами. Комиссар, судя по щеголеватой форме, которой втайне завидовали все. Это мои орлы? Кильчевский хотел ответить, но изо рта донеслось только невнятное клокотание. Тогда он кивнул и тут же затылок взорвался адской болью.

— Да, в таком случае нам будет трудно побеседовать, — обескураженно произнес комиссар. Он выглянул в коридор и крикнул: «Шварцман!».

Через несколько секунд в кабинет вошел человек в каракулевый шапке и круглых очках и бросил холодный взгляд на пленного.

— Шварцман, наши как-то перестарались слишком, офицер, — он кивнул на Кильчевского, — скоро концы отдаст. Сделай что сможешь, мне с ним поговорить надо. Ну, по своим правилам сделай, может, он еще нам понадобится. А я пару часов посплю, вымотал меня этот рейд до чертиков.

Шварцман с помощью конвойного попытался Кильчевского привести в более-менее человеческое состояние. Наложил шину на ногу, кое-как промыл и перевязал раны, особо внимательно задержался на шраме, полученном зимой в Одессе.

— Тебе повезло, — он как-то зло процедил Кильчевскому, — что челюсть и язык уцелели. Атлетом ты уже не будешь, да и возраст у тебя. Но, через несколько месяцев может и поправишься. Если не расстреляют.

Шварцман напоследок сделал укол морфия и ушел. Конвойный еле сдерживал свое любопытство и едва не заговорил с ним, но когда нетерпение достигло своего пика, в комнату вошел комиссар и сел напротив.

— Говорить можете?

Кильчевский кивнул.

— А сказать?

— Да, могу, — голос ему показался каким-то чужим, будто говорил человек, сидевший рядом, но повернув голову, удивился, что сбоку никого не оказалось.

— Так, начнем, времени мало. Вы, наверное, из той сотни казаков, которую мы прогнали из станицы. Какое задание у вас получили?

Не было никакого резона врать или изворачиваться. Скорее всего, комиссар уже или все знал или почти все, а о недостающем догадывался. Кильчевский не хотел бы слишком много рассказывать о том, что касалось его лично, но у них был в руках Колков, а он, наверное, рассказал все, как есть.

— Да, мы из сотни. Есаул сотни — Колков, его взяли вместе со мной. Задание какие дали точно сказать не могу потому, что не знаю сам. Наверное, и не было никакого задания. Нам надо было продвинуться как можно дальше, если не встретим ваших сил. Если встретим — дать знать штабу, но в драку не вступать.

Комиссар молчал. Кильчевский пытался оценить его реакцию. Раскусил ли тот его игру в абсолютную честность или нет.

— Допустим. Как ваша фамилия и какое звание вы носите?

Двойная ловушка. Сказать свою настоящую фамилию, значит, через мгновение в Москве узнают о нем и тогда ему крышка. Соврать особого резона нет потому, что Колков уже рассказывает, какого цвета панталоны были у его матери, когда он был маленьким. Насчет звания тоже не так просто. Такой солидный человек, как он, должен быть ниже есаула, поскольку не знал военного задания, но для его почтенных годов это было как минимум странно.

— Я не военный. Должен был сопровождать сотню и агитировать казаков переходить на нашу сторону. А зовут меня Фадеев, Николай Егорович.

Откуда он придумал это имя, он не имел ни малейшего представления.

— Ну хорошо, проверим. Сколько у вас сил высадилось на Кубани?

Ну, это было просто. Большевики, он был уверен, уже при посадке личного состава на корабли, знали численность и вооружения не хуже, чем штаб Врангеля.

Кильчевский подробно рассказал, что знал, стараясь не преувеличивать и не фантазировать. Рассказал о количестве сабель и шашек, пулеметов, орудий, транспортных и военных кораблях.

— Много казаков вы смогли убедить перейти на вашу сторону?

— Наша сотня не достигла тут особых успехов, немногих, десятка три. Он рассказал, что видел сам, а переход людей на их сторону можно было приписать его, как агитатора, что ложилось в канву легенды.

— Что вы делали в доме со своим есаулом? Спиртом от вас не пахнет. Всю ночь шел бой, вы его не слышали? Перед атакой наши разведчики обыскали дом, он был пуст, а после, как-то два человека там оказалось.

— Мы решили залезть туда и посмотреть, чем поживиться, а когда начался бой, было уже поздно. Мы с есаулом под конец боя рассорились и подрались, и ваши солдаты нас нашли на полу.

— В это можно поверить. Только ваш есаул немного помешался, все рассказывает о каких-то сказках, о Боге и зазеркалье. О каком-то козленке, который тигр. Это он о чем?

Значит, его допрашивают, но не слишком верят. Ну правильно, кто бы поверил в такой бред. А может, Колков и сам немного повредился умом, после такой-то ночки это неудивительно.

— Ничего не могу сказать. Он опиума слишком много курит и самогона пьет, несколько раз срывался во время похода, пытался атаковать зеленых драконов. Да и по голове я его прилично приложил, может и поехала крыша.

— На любителя спирта он не похож, — подозрительно откликнулся комиссар, не сводя с Кильчевского темных глаз.

Вдруг где-то невдалеке бухнуло орудие и затараторил пулемет, ему немедленно ответили одиночные ружейные выстрелы и крики.

— Смотрите-ка, ваша сотня не успокоится, молодцы. Решили отбить вас с есаулом. Храбрые казаки. Главное, молитесь теперь, чтобы они с подкреплением не пришли, а то придется мне в целях необходимости пустить вам пулю в лоб.

Они втроем, считая и конвойного, несколько минут напряженно вслушивались в шум боя, наконец, судя по командам, красные послали на отражение конный отряд и звуки постепенно стали удаляться.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо потер руки комиссар. Ваши отступили, если у них хватит ума, они уже бегут к своим, в Ахтари, чтобы спастись. Продолжим разговор.