Пепел революции (СИ), стр. 51

— Простите, а какой смысл, военный смысл, в десанте на Кубань? И зачем, вообще-то, выбирать основным восточное направление в Таврии? Чтобы упереться в Махно? А там хлопцы боевые, в два счета дадут по шее.

— Смысл, Евгений, чтобы отвлечь немного красных от Таврии, да и, если получится, собрать сочувствующих нам, если они еще остались. На Кубани, ты, наверное, не знаешь, есть довольно много отрядов, которые более-менее успешно противостоят большевикам. По нашим сведениям, до двадцати тысяч человек с приличным вооружениям. Если получится с ними соединиться, будет просто замечательно. Ну и вообще, пощипать красноперых побольше. Но главное, это твоя миссия, учти.

— Так, когда мне надо быть готовым?

— Ты всегда должен быть готовым, если еще не понял, — Нефедов рассмеялся и хлопнул его по плечу. Через месяц, думаю, начнем. Через недели две ты должен прибыть на место, посмотришь, что да как.

— А куда?

— Ну, милок, этого я пока тебе не скажу. Мало ли что. Я тебе позвоню, полмесяца можешь предаваться деградации и самобичеванию, как ты это любишь.

Они поднялись, Нефедов уже направился к двери, когда внезапно остановился и повернулся к нему.

— Черт, совсем забыл. На тебя же заложено забвение?

Кильчевский судорожно сглотнул и кивнул.

— Ну, нам же не надо, чтобы наш важный агент на полпути забыл, куда шел. Мы посовещались, и я решил, что временно блокируем твой недуг. Сам знаешь, полностью от забвения избавиться невозможно, только постоянно нейтрализовывать. Вот, с завтрашнего дня и до окончания миссии оно будет блокировано. А если выполнишь миссию успешно, то и до конца жизни. Приятный пустячок от работодателя, правда?

Кильчевский еще раз судорожно кивнул, не смея поверить в свое счастье.

— А когда начнется действие?

— Да ты ложись спать и не думай об этом. Проснешься огурчиком!

В дверях, когда они уже попрощались, Кильчевский наконец вспомнил, что его гложет весь вечер.

— Скажите, а как вы меня нашли? Ведь ни единая душа не знала, что я в этой дыре.

Нефедов с какой-то тоской и укоризной посмотрел на него, как учитель за умного ученика, который в конце ответа сказал, что не помнит таблицу умножения.

— Евгений, право, ты разочаровываешь меня.

— А. Ну да. Тонкие материи.

— Не только. Мы тут, чтобы ты знал, не только фокусами занимаемся, но и обеспечиваем внутреннюю безопасность. Информация, что мужчина и женщина прилетели на аэроплане и поселились в бывшей гостинице, была у меня на столе через сутки.

Глава 17

Потянулись дни. Кильчевский уже не решался спускаться на вниз, на равнину. Чувство, что Беляев где-то совсем рядом никак не покидало его. Каждую ночь он засыпал в объятьях Изабеллы, пытаясь убежать от ноющего чувства тревоги.

Андрей его больше не развлекал, а скорее раздражал. Со своим юношеским правдорубством, черно-белым видением мира и безапелляционностью суждений. Когда Кильчевский вежливо намекал, что тот успешно поправился и Отечество нуждается в его службе, Андрей как-то или не замечал в юношеском запале или прикидывался простачком. Юношу не хотелось, конечно, выгонять, но тот явно испытывал границы гостеприимства.

Наконец, когда Вяземский пришел домой пьяным в стельку, Кильчевский понял, что что-то следовало предпринять. Он на следующее утро дошел до соседнего городка, и, изменив голос, позвонил в гостиницу. Сказал перепуганному студенту, что говорит комендант Севастополя, и если он через три дня не прибудет в Ставку, то его объявят дезертиром и приговор по законам военного времени. Как вам не стыдно, стыдили студента на той стороне провода, Андрей Андреевич, когда Отечество в опасности, отлеживаться на пуховых перинах. Вяземский горячо пообещал, что отправится в путь в течение часа.

Немного подумав, Кильчевский связался еще с комендантом Симферополя и сообщил, что скоро в город прибудет молодой провокатор, который говорит революционные вещи и не мешало бы его проверить.

Воплотив в жизнь этот коварный план, Кильчевский в отличном настроении отправился домой. Совесть его ничуть не мучала — с мальчишкой разберется комендатура, быстро поймет, что он молодой идиот, и отпустит. А потом будет в Севастополе добиваться от уважаемых офицеров чего-то, что сам не знает. Дай Бог, так и отстанет от них.

Когда Кильчевский уже подходил к их дому, оттуда вывалился Андрей, красный и запыхавшийся.

— Куда вы, Андрей Андреевич, — с участием он осведомился. Внимательный человек легко бы услышал издевку в его голосе, но студент слишком был на взводе.

— Позвонили из Главного штаба, говорят, что я нужен им для осуществления плана спасения Отечества, и я там 0 главное лицо. Я же знал, знал, что, наконец, поймут, что я пригожусь России. Не то, что эта мразь, солдаты. Не для того я отучился в университете два года на факультете юриспруденции, чтобы погибнуть в окопе.

От настолько наглого вранья и напора Кильчевский несколько опешил.

— Да, в Главный штаб? В Севастополь? Тогда вам надо поспешить, путь неблизок!

— Да, вот думаю добраться до Феодосии, а оттуда наверняка какие-то посудины ходят до Севастополя.

— Вы что, не знаете, — деланно удивился Кильчевский. Он не подумал, что студент может выбрать иной путь. Сейчас все корабли вплоть до лодок реквизировано военными. Рыбаки сидят на берегу без работы, ждут, чтобы им вернули их собственность.

— Да?! — изрядно встревожившись воскликнул студент. Что же мне делать?!

— Вы так не волнуйтесь. Проще и надежнее будет обычным путем. Спускаетесь вниз, потом до Симферополя, а там уже цивилизация, по железной дороге на юг, прямо до Главного штаба. Советую поездом добираться, обычная дорога там полностью разбита, а в районе Бахчисарая еще и разбойники орудуют.

— Спасибо вам большое, Евгений Яковлевич! За все, что вы для меня сделали, я этого никогда не забуду! Я замолвлю и за вас словечку, может, вам тоже работенку найдут! Прощайте!

И он, подскакивая, как заяц, быстро помчался по дорожке вниз, а Кильчевский долго смотрел ему вслед, поражаясь глупости и наивности мальчишки, живущего в своим собственном мире.

Наступили последние деньки его спокойной жизни. Действия, совершенные Нефедовым, на самом деле, стали ощущаться уже скоро. Кильчевский вспомнил множество совсем потерявшихся сцен из детства, запахи и ощущения, уже давно забывшиеся. Вспомнилось и совсем недавнее. Он и не мог предположить, что забыл настолько много. Свою совсем недавнюю работу в Москве, внутреннее обустройство Кремля. Брата, их детство. Обстоятельства его гибели. Возвращенная, даже временно, память являлась самым дорогим подарком, и в благодарность за это он был готов пойти на все.

Жизнь с Изабеллой продолжалась. Днем она хлопотала по хозяйству, а он гулял в горах или общался с местными жителями, а по ночам воплощали во мраке душного крымского лета свои самые потаенные фантазии. Когда же он, обессилев, опускался на ее большую грудь, то Изабелла его баюкала и еле слышно напевала песни своей далекой родины.

Иногда он посылал ее сына в город за какими-то деликатесами или кофе, но сорванца редко можно было застать дома. Сутками напролет он пропадал в горах, изучая скалы и пещеры. Кильчевского все чаще занимали мысли, ради чего он, Евгений Яковлевич, не последний человек с обеих сторон фронта, это все делает. Весь Оксана исчезла, свой долг Шемакову он отдал. В любом случае, Изабеллу не оставит на произвол судьбы, как и ее сына. И приходил к выводу, что его сейчас мотивирует не «хлыст»-передача в руки большевикам, а «пряник»-сохранение воспоминаний, которые и формируют его, как личность.

Как и говорил Нефедов, через две недели раздался звонок, и человек на другом конце назвал его по имени и сообщил, что в течение трех дней Кильчевский должен прибыть в Феодосию и найти есаула Кубанского казачества Колкова, Георгия Ивановича. Этот человек осведомлен, что его надо доставить в целости и сохранности вместе с десантом на берег и там оказывать, по возможности, всяческую помощь.