Пепел революции (СИ), стр. 45

— Скоро там Севастополь? Чувствую, еще немного и я приму ислам прямо в поезде.

— Зря иронизируете. Или, понятие святой Троицы. Серьезно? Бог — это три сущности, три части в одном, где есть один более главный, второй точно его подчиненный, а какая функция у третьего никто не знает. То есть, не троица — Бог, а самый главный в ней? Или как?

— У меня еще феска не начинает расти? Я чувствую, что крыть ваши доводы нечем.

— Или многочисленные святые и ангелы христианства. Иконы. Кто там говорил — не сотвори себе кумира, не напомните? Нарисовали рисунки на дощечках и теперь им молитесь? Это же явное эхо эллинского мира, с Зевсом, Посейдоном и всей их семьей. Есть старший бог, и множество мелких богов. Из-за этого, кстати, и были иконоборческие войны в Византии, когда императоры стремились вернуть христианство в состояние первозданной красоты, а им противостояла церковь и паства.

— Как, говорите, надо расстилать коврик?

Они рассмеялись и посмотрели в окно. Скоро путь будет окончен, и собеседники разойдутся в разные стороны, и в этом была своя прелесть, которая заключается не только в регулярных встречах, но и в таких же регулярных расставаниях.

Глава 12

Город встречал их серым зимним небом и такими же мрачными людьми на улицах. На вокзале они тепло попрощались и отправились каждый по своим делам, и только в этот момент Кильчевский понял, что мулла так и не сказал ему, по какому делу едет в Севастополь.

Город бурлил. Казалось даже больше, чем совсем недавно Одесса, ведь она сама по себе была гораздо более крупным городом, торговым и экономическим центром юга России, а Севастополь являлся пусть главной, но все же только базой военного флота на Черном море. И когда в и так не пустой порт прибыло еще несколько десятков тысяч человек, это было, конечно, страшно. Он и подумать не смел, чтобы сейчас найти себе ночлег в городе, а если он и есть, то цены взлетели на такие неописуемые высоты, что проще было переночевать где-то в синематографе.

Кильчевский дошел до комендатуры, чтобы попробовать отыскать Шемакова, однако, там ему не смогли помочь. Потом он обратился в один из штабов и предъявил свое старое удостоверение, но и там только развели руками.

Зайдя в один из синематографов он, как и намеревался, поспал за кулисами, и решил потратить еще один день на поиск в городе приятеля. Кильчевский целый день ходил по местам, где возможно нахождение Шемакова, по полицейским участкам, по железнодорожным платформам, по расположениям складов, но нигде никто не мог помочь.

Оставались две возможности, куда запропастился его приятель: или по какой-то причине остался в Одессе, сознательно или вынуждено, или эвакуировался со всеми, но уже покинул Севастополь. Но куда он мог отправиться? Это загадка, ведь они договаривались, что встретятся здесь. Уставший и проголодавшийся, он бродил по улицам города, с тоскливой надеждой заглядывая в лица всех мужчин, примерно соответствующий по телосложению. Нет, Шемакова нигде не было.

Когда уже окончательно стемнело, Кильчевский заключил сделку со своей совестью, что искал достаточно и сделал все, что мог. Бродя по перрону в ожидании поезда на Симферополь, он замечал, что дисциплина тут среди военных даже хуже, чем в Одессе, хотя, придумать еще хуже было довольно непросто. Видимо, казнокрадство и дискредитация высшего руководства достигли такого уровня, что даже младшие офицеры и солдаты не считали обязательными для себя какие-то рамки.

Внутри вокзала он сел за столик и попросил чая. Не успел он начать пить, как кто-то издалека крикнул его фамилию. Кто бы это ни был, враг или друг, Кильчевский поморщился и положил руку на оружие в кармане. Вся его работа, направленная на то, чтобы побывать здесь инкогнито, пошла насмарку, теперь несколько сот человек слышали его фамилию. Он обернулся и увидел радостно улыбающегося, но страшно исхудавшего и бледного Шемакова. Она крепко обнялись.

— Вот ты меня, Спиридон, подвел. На весь вокзал крикнул мою фамилию, а тут, уверен, не один агент большевиков ошивается.

— Ой, Евгений, я что-то не подумал. Действительно. Извини, как-то вырвалось от радости.

— Конечно, только теперь железная дорога для нас закрыта, придется по-другому. Ладно, чего уже там. Рассказывай! Что с тобой случилось, такой вид, будто в двух шагах от могилы!

— Да, есть такое. Тиф проклятый. Как ты уехал, начала эпидемия какая-то, да не обычной болезни, а какой-то особой. В общем, полгорода слегло, многие умерли, а самые стойкие вот только начали поправляться.

— Рассказывай, как ты. Как эвакуация прошла? Ты… ээээ… смог спасти то, что хотел?

— Только малую часть, почти все пришлось бросить. Но ничего, пока ты отдыхал в Крыму, я смог съездить в Румынию и что-то положить в тамошние банки.

— Это хорошо, правда. А я ведь ради тебя сюда приехал, искал тебя.

— Приехал? Ты не в Севастополе живешь?

— Нет. Я только вчера приехал сюда, когда узнал, что Одесса пала. И решил, что ты, наверное, будешь здесь.

— Я прибыл сюда, наверное, с неделю назад. Искал тебя, о тебе многие слышали или знали, но никто не мог сказать, куда ты делся в последние несколько недель. И я решил, что в любом случае, так или иначе, если ты будешь здесь, то будешь на вокзале, вот я и жил фактически здесь несколько дней. Почти потерял надежду и думал бросить все и отправиться в Румынию, но, к счастью, сегодня увидел тебя.

— Да, повезло. Ну, рассказывай, что там в Одессе происходило после моего отъезда.

— Ничего неожиданного. Красные все ближе подходили к городу, но на штурм не шли, что вполне разумно. Их слишком мало, а штурмовать огромный город, в котором сосредоточены кратно превосходящие их силы — это верх глупости. В общем, они поджимали и больше нагоняли страху. Англичане, который, как ты помнишь, курировали Одессу, не знали, что делать и рискнули поставить все на галичанскую армию.

— Чего? — Кильчевский недоверчиво хмыкнул, — на этих ряженых клоунов? Которые грабят музеи, чтобы поживиться саблями и шароварами, а о своей старине знают только из сказок Гоголя?

— Ну, белые юга совсем себя опозорили, когда бежали от самого Тамбова до Черного моря, а самостийники дали гарантию англичанам, что удержат город, если им передадут все военное имущество.

— Ты знаешь, я что-то не помню ни в Одессе, ни в окрестностях каких-то украинских дивизий. Неужели прорвались через территорию красных?

— Как бы ни так. Они были в городе, несколько сотен, правда, больных и раненых, лежали в госпиталях. Вот и все силы.

— Ну, а Шиллинг? Он же командовал всеми силами в городе, неужели просто так подчинился приказу какого-то залетного английского дипломата?

— Ой, не вспоминай нашего доблестного командующего, который всегда проигрывал и сбегал. Вот и сейчас, когда было полно сил в Одессе, главное, организоваться и перейти в наступление, он передал управление какому-то украинскому генералу Яхонтову, или как-то так, и ночью вместе со своим штабом погрузился на английский корабль и уплыл, как дерьмо при попутном ветре.

— Ну а потом? Только не говори мне, что украинцы поднялись, быстро организовали сопротивление и отбросили красных.

— Мечтай. Как только самостийники получили имущество, они тут же договорились со своими земляками из банд Котовского и впустили их в город. И, по большей части, отдали имущество красным, разворовав, конечно, самое ценное.

Кильчевский откинул голову и расхохотался.

— Узнаю сторонников независимой Украины и прочих петлюровцев. А с ними что стало? Распустили по домам?

— Как бы ни так! Украинцы вступили в ряды красной армии! Отдельным подразделением!

— Слушай, ну это уже какой-то высший пилотаж изворотливости и хитрости! Как они смогли?

— Вопрос не ко мне, я так не умею. Другое дело, как высокое руководство красной армии будет смотреть на этих персонажей, который за три года уже раз десять предавали своих и перебегали. Кстати, ты… эээ… сохранил то, что я тебе дал.