Пепел революции (СИ), стр. 40
— Так что же ему не хватает, если он так хорош, как ты говоришь.
— Он в плане политики абсолютный ребенок. Слащев абсолютно непримиримо относится к союзникам, считая их даже худшими врагами, чем большевики потому, что Ленин с компанией пытаются хоть как-о сохранить Россию, а задача тех только по максимуму выкачать ресурсов. Насколько он гениален в военном деле, настолько и дилетант в политике, внутренней и внешней.
Она перевернулась на живот и открыла невероятный вид своего тела ему.
— Меня что-то разговоры о политике утомили. Как насчет небольшого променада по городу?
Прогулка получилась очень приятная, ветра не было, и шел легкий снежок. Они разговаривали обо всем на свете и выглядели вместе весьма импозантно. Он, высокий, практически полностью седой мужчина и она, южная яркая брюнетка. Оказывается, в гардеробе Оксаны Дмитриевны были не только летные костюмы с высокими сапогами, но и довольно элегантные одежды, которые вполне могли составить конкуренцию по изысканности предвоенным Петербургским коллекциям.
Кильчевский узнал, что у нее, по большому счету, тоже нет плана, что делать в случае победы красных. Да, сохранялись связи в главном штабе в Одессе, но Оксана сама очень пренебрежительно о них отозвалась и сказала, что взялась за задание только потому, что ей предоставляли деньги и возможность спокойно эвакуироваться из города. Отец ее, богатый армянин, жил в Баку, но предупреждал ее, чтобы приезжала к нему только в самом крайнем случае. В городе постоянно шла резня и менялась власть: то турки с немцами, то англичане, то красные, то белые, то какие-то местные деятели, которые резали армян и взывали к Аллаху, а когда надо было — одевали смокинги и на чистейшем французском дискутировали о Вольтере и Дидро. Правда, и армяне не оставались в долгу и периодически мстили в меру сил.
Так или иначе, ехать через пылающий юг для молодой девушки было верхом безумия, и она решила пока побыть в Крыму и составить компанию Кильчевскому, чему он, конечно, был несказанно рад. Хотели пойти в синематограф, но увидели публику, которая туда валила и сразу отказались от этой идеи.
— У меня в детстве была такая игра, — начала Оксана, когда они возвращались в гостиницу. Я писала разным большим руководителям письма: генералам, депутатам Думы, артистам, художникам, писателям и так далее. Придумывала истории, как можно более печальные и пронзительные, но, конечно, правдоподобные, такие, чтобы сердце человека сжалось от жалости, и он написал ответ. Ведь им многие пишут, а отвечают только на каждое сотое письмо. В общем, это срабатывало не всегда, но у меня за несколько лет скопилась отличная коллекция, даже письмо от Толстого было и брата царя!
— Фантастика! И тебе отвечали такие люди?!
— Представь себе, да. Никто, наверное, не писал им так неграмотно и жалобно, что у них что-то кольнуло в груди.
— А царю написать не пробовала?
— Я долго думала, но решила, что не стоит. Ведь, сразу пойдет проверка, что да как, придут к отцу, а он обнаружит, что его дочка, которая, в принципе, ни в чем и не нуждалась, является сиротой, младшей из десяти детей и ей не хватает даже платьюшко, и спрашивает о том, как матушка-императрица поддерживает благотворительность.
— Да, было бы неловко, — он улыбнулся. А что случилось потом? Куда делись письма?
— А потом началась война. Вся почта, особенно, высокопоставленным чинам, стала проверяться, было слишком опасно писать. Да и я уже выросла из этого возраста и потеряла интерес. А письма все продала одному еврею, который решил составить музей Милосердия. Представь, даже такое придумали! В общем, денег я выручила не то, чтобы слишком много, но достаточно, чтобы пойти в летную школу и на покупку своего первого простенького аэроплана.
— Ты прирожденный коммерсант! Из воздуха сколотила небольшое состояние, и при том, когда была еще девочкой.
Она скромно улыбнулась и промолчала.
Он немного подумал и, когда они возвращались назад, он таинственно произнес:
— Я тебе тоже продемонстрирую небольшую шутку, не такую остроумную, но все же. И куда-то ушел.
Принесли вечером к ним в номер ужин и, почему-то, телефонный аппарат.
Кильчевский подмигнул ей и начал набирать разные номера. Делал несколько звонков, кого-то просил и целенаправленно к чем-то двигался. Она заинтересовалась. Он продолжал набирать, судя по вопросам и абонентам, все дальше и дальше забираясь на север. Оксана Дмитриевна сидела, раскрыв рот от шока и удивления. Она уже, кажется, начала примерно подозревать, к чему он двигался, но окончательно пока не осознала его дерзости.
— Феликса Эдмундовича, пожалуйста. Кто говорит? А кто может говорить по это линии? Командармов надо знать по голосу, это Фрунзе, Михаил Васильевич! Быстрее, срочная обстановка на фронте, белые прорвались!
Оксана Дмитриевна, рванулась к аппарату, чтобы разъединить, но он железной рукой остановил ее и посадил вплотную, чтобы она слышала весь разговор.
— Товарищ Дзержинский слушает вас!-в трубке раздался осторожный голос с сильным акцентом.
— Феликс Эдмундович, как я рад слышать вас! Как у вас дела, дорогой вы мой?
— Товарищ Фрунзе? Это вы? Очень плохо слышно вас! Говорите, мне передали, что белые прорвались! Где вы сейчас?
— Какой я тебе товарищ Фрунзе, ты чего, плешивый, белены объелся, старых друзей не узнаешь?
В трубке повисло долгое молчание.
— Кто это?
— Феликс, обижаешь. Ты-то и не узнаешь меня? Не поверю. Это Ленин с Троцким в свою мистику играются, а ты-то должен знать врагов Революции в лицо. Хотя, я им стал совсем недавно, а вообще мы с тобой плечо к плечу насаживали советскую власть!
В трубке опять повисла тишина.
— Кильчевский? — неуверенно прозвучал голос.
— Наконец-то выигрыш. Ну как там, Феликс, как погода в Москве, как ситуация в ЦК?
— Ты где, подлец?
— А то ты не знаешь. В Одессе, жду очередных твоих головорезов.
— Тебя нет в Одессе. Ты в Крыму.
— А чего тогда спрашиваешь?
— Тебе не убежать, мы тебя найдем и выпотрошим.
— Да-да, я знаю. Только пока, все ваши капканы не работают.
— Это пока. Вы сейчас заняты другим, но и не думай, что о тебе забыли. А ты смелый, ничего не скажешь. Позвонить прямо в Кремль, да еще и мне. Знаешь, когда я буду резать тебя на кусочки, я это буду делать с удовольствием. Ты честный враг, и достоин уважения.
— А как там вообще, Феликс? Какие новостишки?
— Да все по-старому. Ильича сжигает изнутри адское пламя, но это само собой. Додавливаем белых в Сибири. Тут обнаружились одни удальцы в Приморье и в Монголии, но их тоже прихлопнем.
— А как Вячеслав Рудольфович? Артур Христианович?
— Спасибо, живы-здоровы. Я им передам твой привет, они будут умолять меня хоть кусочек оторвать от тебя.
— Боже, как мило. Ну и им передавай привет. Ты не рассказал им, как печально их жизнь закончится?
— Ну что ты, конечно нет. Это же запрещено.
— А чего вы сами не являетесь в Крым? Могу сказать, что тут не больше пятидесяти тысяч штыков наберется, армия — рвань. Вы сразу прихлопните офицериков.
Оксана Дмитриевна в ужасе смотрела на него не зная, что делать.
— Шестьдесят. И тридцать тысяч сабель. Много орудий, танков, аэропланов и снарядов. Но ты прав, армия — дрянь.
Они оба весело и беззаботно захохотали, как старые знакомые, которые синхронно об одном и том же подумали.
— И что, многих вы подкупили среди офицеров?
— Не хочу хвастаться, но как ты уехал, мы наладили работу. Среди ваших крымских — треть штабистов и четверть офицеров так или иначе работают на нас.
— Да, впечатляет. Молодцы, правда.
— Евгений, а, может, вернешься, а? Эти два фантазера настроены серьезно, но я тебе даю слово, что если станешь блудным сыном и вернешь, что взял — тебе ничего не будет. А если повезет, то и восстановишься на прежнюю работу.
На этот раз помолчал Евгений, и когда уже Оксана подумала, что он согласится, он ответил: