Пепел революции (СИ), стр. 30
Они не замечали решетку между камерами и разговаривали, стоя почти вплотную.
— Давай со второго вопроса. Двадцатый век на дворе, Евгений! Какой корабль? Я на аэроплане прилетела! Я летчик!
Он от неверия даже поморщился и решил, что над ним издеваются.
— Женщина-летчик? Ты шутишь?
— Почему же? Нет. Я окончила курсы наравне с мужчинами еще во время германской войны и должна была отбыть на фронт. А потом пришел февраль семнадцатого, и как ты понимаешь, защищать стало некого, все разбежались.
— Это невероятно! Ты великая женщина!
Она рассмеялась низким добрым смехом.
— Да, только мой папенька в Баку, когда узнал, что я в России училась не в институте благородных девиц, а перебирать мотор и стрелять из пулемета, чуть не отбыл от шока в мир иной. Он уже меня видел покорной женой, традиции Кавказа и так далее.
— Ты, наверное, первая девушка в этом деле.
— Наверное. А на первый вопрос, думаю, ты сам примерно знаешь ответ. Я перевозила важный груз для штаба армии и кое-какое оружие. Когда села посреди какого-то поля, меня сразу арестовали. Скажи спасибо, что не расстреляли от страха. Аэроплан садится, а там девушка со штабными документами! Точно, думаю, от удивления кто-то из солдатов откроет огонь.
Она снова засмеялась.
— Но ты же дама! Они не имеют право трогать девушку! Кто это сделал, я пристрелю его!
— Да, пристрели, пожалуйста. И не обращай внимание на то, что мы под арестом, честь дамы важнее! Сломай решетку!
Он улыбнулся.
— Поскольку ты шутишь, ничего страшного, похоже, не произошло.
— Ушибы от жесткой посадки, а так все хорошо. А ты почему здесь? Ты же, кажется, занимал пару дней назад какую-то должность в комендатуре Одессы. Неужели не признали тебя крымские коллеги?
— Долгая история. Тебя не толстый дядя, случаем, допрашивал? Я не знаю, но, похоже, выше него сейчас тут нет никого, и он чувствует себя Наполеоном.
— Он, все верно. А ты книжечку листал у него? Третий том Льва Николаевича?
— Второй! Листал, но как-то мало, он не удовлетворился и решил все-таки меня бросить сюда. До завтра, как сказал.
— Везучий ты, Евгений. У меня вообще ничего не было, чтобы полистать книгу. Вот он меня и закрыл на неопределенный срок.
— Так что же ты, будешь связываться с теми, кто послал или с теми, кто ждет?
— Даже не знаю. Адресаты сейчас на Кубани, я же туда летела. Пока их найдут их в том водовороте и хаосе отступления, который там сейчас, пока разберутся что и как. Несколько дней точно пройдет. Посмотрим, может, сама смогу оправдаться. А ты что делаешь в Крыму? Ты рассказывал мне про какое-то задание, но я так была зла на своего кавалера, что почти не слушала.
— Ну, уже, думаю, скрывать нет смысла. Меня пригласил в Крым некий подполковник Алексешенко. Ты его, наверное, не знаешь. Что-то вроде штабную работу мне хочет поручить.
— Вот оно как, — глаза ее сузились и от веселья не осталось и следа. Высоко ты летаешь, брат, если сам подполковник Алексешенко тебя пригласил. Если выживем в итоге, буду рассказывать своим внукам, что когда-то сидела в соседней камере с таким великим человеком!
— Вы все так говорите про него, будто эта персона, равная великому князю или еще кому. Все знают о нем, кроме меня!
— Ну, не известно, в какой дыре ты сидел последние три года, если даже не слышал о нем. Никто не знает точно, ходят только разные слухи. Смешно, конечно, но почему-то упорно именно ему присваивают тайное руководство всем белым движением. Деникин, Колчак, Юденич. Вот сейчас Врагнель будет. Он их выдвигает, а они безоговорочно его слушают. Слухи смешные такие.
— Только как-то он не очень удачно руководит движением. Если белые везде терпят поражения.
Она смерила его взглядом и села на скамью в своей камере.
— А ты, Евгений, думаю и не очень-то невинная жертва. Сейчас вызову толстяка и скажу, что ты тут пораженческие настроения разводишь. Вот он обрадуется! Придется тебе второй раз книжку полистать!
Он гоготнул и начал прохаживаться по камере.
— Интересно, зачем я ему понадобился.
— Ну мало ли. Конечно, с виду ты совсем дрянной мужичок, даже скажем, побитый жизнью. Голова вся седая, повязка, вечно влипаешь в какие-то неприятные ситуации.
Кильчевский прыснул от смеха.
— Подумай. Может, ты хорошо блинчики печешь, а подполковник страстный их любитель. Или, заставит тебя разучить красивые романсы, чтобы потом перебросить на другую сторону и ты начнешь похищать сердца жен большевиков и до самой Крупской доберешься! Измена верной боевой подруги Ленина — это будет такой сильный удар по делу мировой революции, что Ленину с компанией придется сворачивать лавочку и, как побитые собаки, вернутся назад в Швейцарию и будут горько пьянствовать, оплакивая свою супружескую честь.
На середине этого монолога он уже еле сдерживал себя, а под конец просто давился беззвучным смехом. Сел на лавку и вытер выступившие слезы.
— А это идея, Оксана! Не меня, а тебя надо в штаб отправить! Будешь разрабатывать коварные планы. А то, мужчины все в лоб планируют-столько-то полков, столько-орудий и столько-пулеметов. А ты ударишь в самом неожиданном месте, как Ганнибал.
— Да, я вот уже готова устроить свои Канны, только если нам принесут воды попить. Если не принесут, Канны откладываются.
— Ты, кстати, мне еще должна.
— Чего это?
— Ты не сказала свою фамилию. А я представился полностью. Как-то некрасиво.
Она слегка напрягалсь, но это было автоматически и никак не связано с собеседником.
— Гюльбенкян.
— Извини, но я не хочу еще и язык травмировать. Представь, вывих языка от такой фамилии.
— Если хочешь, можешь называть меня Гюль. Так сократили мои подруги в школе.
— Тонкий ход. То есть, ты добровольно-принудительно меня записываешь в свои друзья?
— Да нет. Просто, кто-то, не помню кто, пару дней назад чуть не умолял меня с ним отправиться в Крым. Каюту предлагал. Я даже слегка испугалась, что этот человек в запале попросит у меня руки.
Он улыбнулся.
— Уверен, этот человек полностью контролировал ситуацию.
— Так или иначе, нам с тобой тут сидеть до тех пор, пока не приедет руководство толстяка или пока он не решит, что с нас уже нечего взять и выгонит.
— Ты нигде не остановилась?
— Какой там. Выволокли из аэроплана и отвезли сюда. Где все мои личные вещи, секретные документы — не имею ни малейшего представления. Может, где-то в этом здании. Может, на них махнули рукой, и они остались в том поле под открытым небом. А я застряла тут!
Она ударила носком сапога по решетке.
— У тебя, Евгений, оружия нет с собой? Тебя же, наверное, не обыскивали.
— Тебе зачем? Не расстраивайся ты так, не надо пока о самоубийстве думать. Авось, все и разрешится и нас выпустят.
Они скорчила ему гримасу и отошла в дальний угол своей камеры.
Потянулись долгие часы ожидания. Скорее всего, уже настал вечер или даже ночь. Периодически мимо них проходили солдаты и неодобрительно косились на задержанных. Все вопросы о начальстве, угрозы и посулы, солдаты абсолютно игнорировали.
Кильчевский задремал на лавке. Казалось, только он закрыл глаза, так сразу раздался отвратительнейший звук, наподобие того, когда ишаку нечаянно прищемили его ишачье достоинство. Это открылась дальняя дверь и в коридор вошли несколько человек. Рассмотреть их из-за полумрака он не смог. Они постояли в отдалении, пошептались и один из них двинулся в его сторону.
— Евгений Яковлевич, ну что же вы так! Мы ведь договаривались, что вы будете всегда на виду, а вы р-раз, и решили отдохнуть от нас всех и попросили себя закрыть в камеру? Оригинально.
Это был Нефедов, кто же еще. Кто еще, кроме него или его коллег, могли найти его так быстро. Краем глаза Кильчевский заметил, что Оксана встала с лавки и стоит в напряженном ожидании.
— Добрый… вечер? Владимир Владимирович. Тут вышло недоразумение и достойный…
— Да-да, знаю, — резко оборвал Нефедов. Представьте мой испуг, когда Феликс Дмитриевич сегодня мне позвонил и попросил привезти вас в Симферополь, а вы пропали! В номере вы не ночевали. Еле нашли. Откройте!-властным голосом он скомандовал кому-то в темноту и Кильчевский с удивлением увидел коротышку, который пытался быстро отпереть замок его камеры и одновременно подобострастно заглядывать в глаза Нефедова.