Мой друг — Олег Даль (Между жизнью и смертью), стр. 80
И вот в первую же осень своего новоселья Даль звонит мне раз, и еще раз, и еще-еще-еще… И мы с ним вечером выкатываемся куда-то в Москву, и его тянет куда-то зайти…
— Алька! У тебя такой дом…
Раздраженно:
— Слушай, неужели ты не понимаешь?! Помнишь, ты мне про Заманца рассказывал?
И уже почти ласково:
— Ну, Валюша… Идем, идем, идем… Там все хорошо, все нормально — я спокоен…
Мы очень много пели вместе, в молодые годы — особенно. Чаще другого — «Глядя на луч пурпурного заката…». Когда Олег уже входил в состояние «полного заплыва», то там уже действительно постепенно начинал включаться тот самый ряд, о котором много говорят — полуприблатненное и т. д. «Лягут синие рельсы от Москвы до Чунсы…» И здесь он уже выходил в сольное пение. Но первая потребность в хорошем застолье или в каком-то хорошем трепе, когда все еще было очень незамутненно, — это неизменно романс «Глядя на луч…». Я по нему даже определял степень его состояния… Было ясно, что все еще очень хорошо, что он чуть-чуть только… и вот его потянуло петь… Потому что дальше уже шли совсем другие вещи.
Помню и Рузу 1964 года… Это была потрясающая зима! Этот «Уголек», который был по вечерам… Кто-то шел в кино, а мы с Далем шли туда. По тем временам — это был бар, некое подобие загородной виллы. И Олегу это очень нравилось. Гулянья под морозными звездами, потом возврат опять в эту каминную, в «уголек». И там он снова хватал гитару или же меня просил, засаживал к клавиатуре, и я элементарно ему аккомпанировал.
Он был очень молод, ему не исполнилось еще и двадцати трех лет. Он только с осени начал работать в «Современнике». Несмотря на это, конечно, в нем чувствовалась какая-то зрелость. Даже так: в нем чувствовалась и зрелость интеллекта, и зрелость чувств. Если говорить о «культуре чувств», то он был уже высок к этому моменту. Это было, конечно, молодо, но достаточно зрело по проявлению. Ощущалось это во всем: походя, в оценках, проходно, в любой фразе, на которой он вдруг «зазернялся». И все это окружалось, в общем-то, оценочными категориями…
Трудно теперь вспомнить, что еще из романсов любил он петь, потому что слишком силен был романс «Глядя на луч» в его исполнении, он существует уже как лейтмотив. Но мы просто очень много пели Булата Окуджаву. Правда, в большей степени я. Олег, зная мои с ним отношения, отдавал тут мне абсолютное предпочтение. Но в любой момент мог мне шепнуть:
— Валюша… Давай теперь… нашего Булю!
И все равно мне подпевал…
Седьмого марта на поминках Олега в ВТО я спел «Глядя на луч». Теперь говорят почти с ужасом, что я пел тогда «его голосом». Нет, конечно. Я пел его интонациями. Просто внутренняя интонация, наверное, была близкой к его.
В тот вечер мне впервые было некому аккомпанировать…
Москва, 27 июня и 22 августа 1990 г.
Владимир Миргородский. Олег Даль ошарашил брата: «Приехал умирать к тебе…» [5]
Ушли из жизни три друга юности: Владимир Высоцкий, Олег Даль, последним — Дмитрий Миргородский. Никто из них не имел официальных званий, но хоронили их как народных.
20 июля на глазах у дочери Ларисы, приехавшей из Парижа домой проститься с безнадежно больным отцом, умирал известный актер Дмитрий Миргородский. Он ушел в мир иной со словами молитвы «Отче наш» на руках жены Нинульки — только так он ее называл. Он чувствовал, что теряет силы, отказывался от ролей, спокойно объяснял, что уходит. 5 июля шел на операцию, понимая, что рак — это приговор.
Оставил в блокноте жены такие строчки:
Миргородский сыграл более шестидесяти ролей в кино. Наиболее яркие из них: Голованов («Мы — русский народ»), комбат пехоты («В бой идут одни „старики“»), отец Серафим и Кочетов (сериал «Рожденная революцией»), Сарский («Партитура на могильном камне»). Звание заслуженного артиста Миргородский получил в 1999 году. Через два месяца ему бы исполнилось шестьдесят два года. Собралась бы вся его большая семья. Старшие братья Сергей и Владимир, сестра Клара, младший брат Валерий встретились бы и согрелись теплом и светом Дмитрия, поскольку после смерти родителей он стал центром их вселенной.
Предполагалось, что Дмитрий Миргородский унес с собой в могилу тайну смерти сокурсника по Щепкинскому училищу Олега Даля. Ходили слухи, что Олега после изрядной выпивки с другом юности нашли мертвым в гостиничном номере. Дмитрий никогда не обсуждал с посторонними эту трагедию и боль утраты друга.
Вспоминает старший брат Дмитрия Миргородского — Владимир, президент украинского отделения Международной академии технологических наук:
— Олег был самым близким по духу Мите человеком. Брат свои стихи читал немногим. Из друзей первым — Далю, позже, познакомившись с Владимиром Высоцким, ему.
Приезжая к брату в Москву в Щепкинское училище, я передавал записку Николаю Александровичу Анненкову, духовному учителю, как позже называл его Митя. Мэтр на всю аудиторию объявлял: «Приехал горный генерал Миргородский — для мужчин занятия отменяются». Из студии выскакивали довольные студенты и встречали меня как мецената. Я давал Мите деньги (по сравнению с ними я был богачом). Они покупали спиртное, а на закуску — «гвоздь». Зная это, я на оставшиеся деньги докупал колбаски, копченые окорочка, фрукты, и мы дружно топали в общежитие. Талантливые мальчишки, в свою очередь, «кормили» меня байками и песнями под гитару.
Олега я называл «перочинный ножик». Он был худым и необыкновенно гибким. Закидывая ноги за голову, прижимая гитару к ляжке, брал знакомые аккорды, заводил всех на песню.
— Кто встречал Олега Даля в последний его приезд в Киев?
— Митя. Они долго стояли, обнявшись, истосковавшиеся друг по другу. И тут Олег ошарашил: «Приехал умирать к тебе, Митась».
Митя говорил: «Сколько я ни менял тему разговора, сколько ни напоминал Олегу, что он приехал в Киев на съемки, что рано думать о смерти, — ничего не получалось. Олег был трезвый. В подтверждение он показал начатую в поезде бутылку коньяку».
Они заехали ко мне на работу. Олег — худой, высокий, в светло-бежевой дубленке, отчужденным голосом говорил, что «пробы для него — так, ерунда, галочку поставить, главное — нас повидать». Договорились, что после кинопроб едем «на шашлыки».
Весь день они провели вместе. Зашли в творческую мастерскую художника Рада Юхтовского. Около семи вечера позвонил Олег: «Володя, разреши приехать к тебе — не хочу никого, кроме тебя, видеть». Я ответил: «Олежа, родной! Приезжай, конечно». «А чарка у тебя будет? А то повешусь», — так сказал. Приехал трезвый и за весь вечер выпил только рюмку водки. Митя при мне вообще ничего не пил. Вспоминали былое. Так получалось: о чем бы ни заводили разговор, Олег возвращал его к теме смерти. Говорил: «Володя Высоцкий зовет меня к себе». Они вспоминали московскую жизнь, вечера и ночи напролет под гитару и песни Высоцкого.
Заметив, что брат загрустил, я отправил его домой. Договорились, что Олег ночует у меня, а утром я отвезу его в гостиницу, где была назначена встреча с киношниками. Как в молодости, мы стали с Олегом лоб ко лбу, между нами гитара, и запели: «Забинтуй ты мне голову осенней листвой…» Мне даже показалось, что Олег отвлекся от навязчивой темы, успокоился. А затем и заснул.
Утром я приготовил яичницу, салат, бутерброды с черной икрой. Под икру Олег сделал глоток водки. Сели в такси. На всем пути от улицы Щорса до гостиницы «Студийная» при Киностудии им. А. Довженко он держал меня за руки, как маленький, и сбивчиво говорил: «Передай Митасю — пусть не пьет, ведь какие стихи пишет. Без Володи Высоцкого мне сложно стало жить, никто меня не понимает, а вы с Митей — в Киеве… Об одном жалею: что Гамлета я не сыграл».