Мой друг — Олег Даль (Между жизнью и смертью), стр. 49
На съемках атмосфера была, конечно, приятная. Очень много было местных актеров, которые охотно согласились поработать, а Целлариуса играл вообще уникальный человек — Пауль Калде. Он жив. Ему очень много лет. Он в твердой памяти — замечательный старик. Его 80-летию была посвящена программа в кабаре «Таллин», которую он снова вел. Он пел в свое время в берлинских кабаре, в датских… У него было много приключений. Например, он рассказывал, как брат Кагановича, работавший внешторговцем, скупил у них на вечер весь зал в Дании. Калде помнит Даля, хотя они ни разу не встречались в кадре, и всегда очень тепло о нем говорит.
Дело в том, что все актеры относились к Далю как к ребенку с некоторыми странностями, но ужасно милому, одаренному. Очень тепло к нему относились… А съемочная группа, вся эта администрация, его слегка побаивалась. Да, еще он говорил тогда про какой-то мухлеж с почасовыми подсчетами и что ему примерно треть съемочных дней вообще не оплачивают. Поскольку в театре у него зарплата была невысокая, сорок рублей, которые ему платили за полную дневную смену, были для него очень существенны. Ведь он был женат. Семья… Чувствовалось, что ему очень нелегко приходится.
Естественно, я был тогда моложе, все более остро чувствовал, но это было одно из самых запомнившихся мне интервью, одна из самых моих приятных встреч.
Таллин, 28 декабря 1990 г.
Ольга Доброхотова. Мог быть и Пушкиным
К сожалению, я не была Олегу Далю ни другом, ни товарищем по работе. Да и встречались мы творчески, лишь когда он дважды приезжал на съемки в передаче Центрального телевидения «Ваше мнение», которую я придумывала как автор и вела.
Безусловно, я старалась наблюдать за ним всякий раз, когда Даль появлялся на телевидении, но снимался он в те годы исключительно в передачах и спектаклях Литературно-драматической редакции. А наше производство относилось к музыкальной.
И вот, осенью 1974 года возник хороший повод для личной встречи с актером.
Мне и режиссеру Нелли Шевченко давно хотелось самим снять для своей редакции музыкальную программу. Но так, чтобы слово непременно играло в ней очень большую роль. Изначальная идея была простой — программа, посвященная пушкинскому романсу. А суть такова: через два периода жизни поэта — Болдино и Михайловское — показать двух Пушкиных, две лирики, два состояния гения.
Естественно, надо было найти двоих, соответствующих замыслу исполнителей. Кандидатуры даже не обсуждались: Иннокентий Смоктуновский и Олег Даль.
Насколько помню, чисто технически все было решено заочно, буквально по телефону. Во-первых, Даль — согласился! Во-вторых, он сам отбирал материал, который будет читать. Остановился на «Признании» и «Астраханском базаре» из «Песен о Стеньке Разине». После совместного обсуждения содержания передачи стало понятно, что для него это — не «левая» работа.
Обычно все исполнители готовятся и настраиваются, в какой-то мере, уже в ходе съемки. Даль пришел не просто абсолютно подготовленным, но еще и со своим видением и нюансами, с которых его было «не сдвинуть». Несмотря на все советы автора сценария и режиссера, он все сделал по-своему.
Перед началом съемки очень характерно выглядел: таинственно серьезен, математически сконцентрирован.
Здесь нужно упомянуть еще об одном моменте — ужасной атмосфере тогдашних телевизионных съемок. То камеры не так стоят! То все начинает передвигаться по павильону, «потому что свет ушел»! То куда-то ушли операторы! То они «не были готовы» в нужный момент! И так — без конца…
Но ничто не могло ворваться в то состояние, в котором пребывал Олег Иванович. Если мы с Нелли пытались отвлечь его, заговаривая о погоде, планах, жизни, — он просто отвечал односложно и отходил в сторонку. И хотя после съемки Даль очень живо интересовался концепцией всей передачи, он все равно не был расположен говорить на мимолетные темы.
Два съемочных дня — это как один миг.
Я могу говорить банальные вещи: что он был очень талантлив, чрезвычайно красив, что у него были потрясающие глаза. Но поразило тогда меня совсем другое.
Когда началась его сцена и камера заработала, произошла удивительная метаморфоза. Даже не могу объяснить, как и в какую секунду это случилось. На площадке стоял артист Олег Даль. Без грима. В своем костюме. Вне декораций. В какой-то момент я моргнула и увидела, точнее ощутила, что напротив стоит… Александр Пушкин!
Конечно, никакой мистики не было. Он просто «был» Пушкиным… Он не читал стихи как таковые, а соединил свою душу с душой поэта в единое целое. Как?! Загадка Даля…
Я видела в работе очень многих людей актерского и творческого мира. Но этот эпизод — единственный в своем роде.
Не без гордости замечу, что передача «Два приезда в Михайловское» была снята за пять (!) лет до большого телефильма «… На стихи А.С. Пушкина», где исполнительское искусство Олега Даля запечатлено в полной мере. Теперь этот фильм не просто в «золотом фонде» отечественного телевидения, но даже считается эталоном художественного прочтения пушкинской лирики.
А вот наша программа канула в никуда: была стерта или просто утеряна…
Очень печально говорить о пропаже столь значимой «жемчужины» из наследия большого Мастера.
Москва, 4 января 1992 г.
Борис Загряжский. Меня удивила его скромность
К Олегу Далю я всегда относился и отношусь, как и большинство людей моего поколения. Я полюбил этого актера с тех пор, как увидел его в кинофильме «Мой младший брат» по аксеновскому «Звездному билету». Поэтому мне не кажется странным то, что судьба свела меня с ним однажды в работе: в 1975 году он озвучил поставленный мной документальный фильм «Альтернатива», посвященный попытке ученых смоделировать искусственный разум.
Даль попал в эту работу совершенно спонтанно, но я считаю его участие в ней самой удачной находкой после Станислава Лема, также задействованного в фильме. Помню, как вдвоем с ассистенткой мы отправились на поиски Даля в новое здание «Современника» на Чистых прудах. Олега нашли в столовой. В двух словах я рассказал ему идею фильма. Он не отказывался и согласился как-то легко:
— Хм, любопытно.
В назначенный день Олег приехал на студию «Центрнаучфильм». Один раз посмотрел авторский текст.
— Все. Я готов.
И записали мы его с одного раза. Мне не приходилось видеть такой потрясающей работы по озвучанию. Например, по ходу действия на экране появлялись лишь фотографии людей, от имени которых он обращался к зрителю: Анохин, Лем, Норберт Винер, Колмогоров, Мопассан… Я стал свидетелем уникальной, филигранной работы над словом. Очень серьезно, но с большой долей иронии он менял интонации так, что я по сей день помню звучание многих из них именно в его произношении. Он делал такие ударения и паузы в словах, до которых я бы никогда не додумался! Хотя это элементарно просто и понятно, что — да, именно так и надо, точнее не получится. Это были сто актеров, сто Далей, сто граней его удивительного нутра. Я ничего не режиссировал в ходе записи — и слава богу! В этом совершенно не было необходимости. Он проделал работу, обогатившую звуковую палитру фильма. Какие там могли быть интонационные поправки с моей стороны!
В его исполнении все произошло удивительно. Очень быстро. Очень легко. И очень счастливо. А еще — празднично и ласково. И с одного раза! Кстати сказать, это был первый случай в его жизни, когда он взялся за «чистое» озвучание.
Потом мы курили в уголке на студии. И я увидел, как он устал, насколько «выжат». Удивила меня и его скромность. Казалось бы, такой актер — имя, известность, узнаваемость. Но никакого налета этих вещей я не заметил. Вообще, он был человеком, в котором за километр чувствовалась интеллигентность, а в общении и какая-то напряженная нервность. Если пытаться подобрать сравнение, то он был похож на раненого льва, дожираемого шавками.
При личном общении в его разговоре часто звучала довольно едкая ирония. Обращаясь к собеседнику, он говорил так, что было непонятно: шутит он или нет. Всерьез ли он это? Я думаю, что для него это было своеобразной самозащитой в кругу людей.