Сапфир (СИ), стр. 42
Оба — ненасытные и изголодавшиеся, оба — скорострелы. Ей было весело.
Шумели над головой пальмы; скользили по синему небу облака.
— Хорошо-то как… Не описать.
Они лежали, не разъединившись. Нежились, таяли, испускали вокруг себя волны счастья.
— Ну что, он все еще хрюндель?
Спросили ее тихонько.
— Угу, — муркнула Лана. — Самый лучший хрюндель на свете.
И Мо затрясся от смеха.
— Где ты взяла это слово — хрюндель?
Облепленная кусочками взлетавшего вверх пепла, снова жарилась рыба.
— Это все моя подруга, — Лана безмятежно улыбалась. — Мы как-то раз пошли в кино, а там главный герой разделся до плавок, и у него, кажется, частично вывалилось хозяйство — знаешь, всего на секунду мелькнуло в кадре. И тогда Иви спросила громким таким шепотом: «Это у него хрюндель, что ли?» Хрюкал весь зал. Вот и прилипло.
— Понял. А то я все гадал…
Шумели кусты за «шалашом», поскрипывали пальмовые стволы; пели в глубине тропического леса птицы.
— Мо, а животные тут есть?
— Только мелкие, насколько я знаю. Птицы, грызуны, типа бурундуков. Мыши. А что?
— Просто. Хорошо. Может, останемся?
Упал и глухо стукнулся о песок в отдалении кокос.
— Для пяти дней у нас недостаточно еды.
— Достаточно, — уверенно возразила Лана. — У нас есть хлеб, рыба, пресная вода. Что еще нужно?
— Ничего, — Марио перевернул решетку. В этот момент он выглядел таким расслабленным и счастливым, как никогда ранее. — Только рыба опостылеет тебе уже через день.
— Может быть, — песок тек через ее пальцы сухими ручейками. — Но можно чередовать ее.
— С чем?
— С сексом. Смотри: завтрак — рыба и секс. Обед — кальмары и секс.
— Полдник: кокосы и секс, — подхватил Марио, — вечером — бананы и секс.
— Видишь, какое разнообразие?
— Точно — рай.
И они расхохотались.
После еды Мо посерьезнел, предложил:
— Сегодня съемки вручения призов. Хочешь на них присутствовать?
Лана оторвалась от блокнота, который вновь принялась изучать, оживилась:
— Хочу.
— Мы, в общем, успеваем. Если соберемся и выдвинемся назад через пару часов, то как раз успеем прикупить что-нибудь симпатичное. Думаю, нас снова попросят станцевать.
— Ты знаешь, я всегда «за» танцы.
В глазах Ланы плясали чертики.
— А как насчет ныряния с маской? Здесь недалеко красивый риф — редкая возможность.
— Вообще-то, я собиралась еще поработать.
— Поработай, пока я принесу маски. А потом поныряем?
Она не смогла отказаться — Мо был прав: мир ли, война ли, радость или печаль, но жизнь всегда — здесь и сейчас.
— Ты знаешь, что я тебя люблю?
— Знаю.
Он светился от этих слов, а она была готова обнимать его вечно — мысленно и наяву. Сейчас, завтра — всегда.
Маски оказались идентичными — обе с толстыми, обрезиненными по кругу стеклами, мясистыми загубниками и пластиковыми трубками — синими, с красным кончиком.
В воду входили, держась за руки.
— Только ничего не касайся, хорошо?
С растянутым в стороны «кляпом» ртом, Лана согласно кивнула.
Мо нырнул первым — ушел чуть вперед, оттолкнулся от дна и лег на воду лицом вниз; мелькнули его знакомые синие трусы. Она, волнуясь, нырнула следом.
Кораллы являли собой отдельный мир с бурыми пористыми городами, желтоватыми, похожими на толстые волосы островками-анемонами, заметенными сероватым песком «донными» пустынями.
И рыбы. Лана не ожидала, что увидит сразу столько — непуганых и любопытных жителей морского пространства: синих, черных, желтых и совершенно неописуемых по цвету. Тот, кто рисовал подводный мир, не скупился на оттенки и мешал их, по-видимому, в порядке и без — коричневый с зеленым, зеленый с синим, синий с оранжевым…
В первые минуты она судорожно следила за дыханием — чтобы ртом через загубник, чтобы не носом. Затем освоилась, привыкла. С удивлением и любопытством рассматривала коралловый лес и отдельные его деревья, ярко-желтых, похожих на осенние листочки, рыбешек, чувствовала, как щекочут голый живот пузырьки воздуха. Мо с восторженным выражения лица делал знаки — мол, посмотри сюда и еще вот сюда — красиво?
Лана с не менее восторженным выражением лица кивала — ага, красиво.
И думала: если кудрявый, значит, аквамарин, если лучи разной длины, то гранат, если кончики, как сигаретный дым, значит, алмаз.
Плавали перед глазами рыбешки; плавали перед внутренним зрением зарисовки из блокнота.
Обратно на яхту собирались, пребывая в светлой грусти, — остров подарил обоим незабываемый день. Будет ли еще? Время покажет — все оно, оно и оно. Марио залил костер, принялся оттирать песком решетку. Лана собрала в пакет мусор — пластиковые тарелки, остатки рыбы, кусочки лимонной кожуры, — завязала горловину, бросила в сумку и села у кромки воды. Сохли после ныряния волосы; вдоль плеча тянулся коричневатый след — по нему пробежал краб.
Когда вернутся? Вернутся ли?
В кулаке зажат мешочек с самоцветами — на «Жемчужине» она собиралась работать.
Будто жалея об их отъезде, из глубины леса надрывно кричала неведомая птица; беспечно кружил в синеве неба далекий орлан.
Спустя сорок минут остров остался позади. Все более далеким с каждой минутой делался абрис его вихрастой макушки, все тоньше полоска золотистого песка. Вон там они жгли костер, а там — лежанка…
Лана смаргивала слезы.
Мо обнял ее сзади, потерся подбородком о голову.
— Не грусти, слышишь?
— Я… не грущу. Я пытаюсь.
— Будет то, что будет.
Ей не хотелось в Ла-файю. Возвращение в шумный город означало одно — у них еще минус день. Осталось пять. Четыре до появления координат — как скоро, слишком скоро. Невообразимо мало.
— Эй…
Лана потерла глаза пальцами.
— Не вздумай расклеиваться, слышишь? Помнишь — печаль или радость, голод или война…
— … жизнь сейчас, — довершила она фразу и невесело улыбнулась. Мо прав — погожий день, теплый ветер, скрип мачт, они живы. Жизнь — сейчас. — Все хорошо.
Развернулась и обняла стоящего позади мужчину крепко-крепко.
— Это так они выглядят?
— Да.
Бриз листал блокнот, изрисованный линиями энергетических завихрений.
— Любопытно, что я должен был увидеть это сам.
— Должен был. Но увидела я.
Марио рассматривал рисунки с любопытством и настороженностью.
— Очень похожи один на другой, да?
— Похожи. Иногда различий так мало, что…
«… я боюсь».
Он понял без слов.
— А лараит вообще как будто подолгу не мерцает. Он пульсирует. Как отыскать его, если у нас будет всего минута?
— Но в паузе у тебя почти что вечность.
— Да. Вот только мне приходится выныривать, чтобы поворачивать голову, иначе трудно. Нырнуть, сосредоточиться на одном камне, вынырнуть, перевести взгляд, нырнуть снова, сосредоточиться…
— А переводить взгляд в том состоянии?
— Очень долго.
— А, если сразу взять горсть камней в ладонь?
— Тогда их свечение смешается, и его не различить. Они должны находиться хотя бы в паре сантиметров друг от друга.
— Мда, задачка…
Марио пытался справиться с удрученностью; а Лана, будто книгу, читала мысли по его лицу — «я не хотел взваливать все это на тебя, прости…»
Она погладила его по руке; ветер шевелил уголки страниц и будто просил Мо убрать палец — мол, чего зажал? Дай поиграю…
— А сапфир ты еще не рисовала?
— Нет. Собираюсь сейчас.
— Голодная?
— Нет, не хочу отвлекаться. Самой интересно, как он выглядит.
Вечером.
Лане казалось, что сцены ее жизни меняются слишком стремительно, как смонтированный кинофильм: только что светило солнце, на ее лице была маска, а внизу коралловый риф, затем солнце сместилось — сместилась по морю и «Жемчужина». Закатный свет — бунгало. Солнце ушло, и декорации изменились тоже: теперь она в длинном бордовом платье, на каблуках, и Марио в изумительной красной, расшитой стразами рубашке и черных обтягивающих брюках.