Сапфир (СИ), стр. 37
Она не взяла купальник, не позволила себе — как клятва, как немое заверение самой себе — не поеду.
Ла-файя грелась в солнечных лучах, шумела проспектами, голосами и пальмами, благосклонно наблюдала за туристами, слушала гомон клаксонов. Лоусон вел медленно и аккуратно; ехать на заднем сиденье оказалось непривычно, и Лана грустила.
Там будут яхты — белоснежные красавицы. И на палубу одной из них она могла бы ступить. Опереться на протянутую руку, оттаять при виде его полуулыбки, вдохнуть пропитанный солью воздух, отогреться изнутри…
Не могла бы.
Между ней и им всегда будет стоять неслышное «нет», повисшее в бухте. И при виде Марио вместо радости у нее всегда будет ныть сердце — еще, наверное, долго. А, может, всего шесть дней.
Пустое. Она искупается у себя на пляже, поработает, а после отправится на прогулку и шагать будет с пустой головой. С пустой — в этом Лана себе поклялась.
— Как низко, как нечестно… Подождите меня, пожалуйста, мистер Лоусон…
— Лоусон, вы свободны.
— Не свободны!
— Свободны, — Марио кивнул старику, и тот сначала робко засеменил, а потом, хромая, почти побежал обратно к машине.
— Мо! Ты — жалкий, примитивный… тиран! Как ты мог использовать больного человека? Не хватило сил приехать самому? Ты… ты…
Стоя на рассохшихся от жары досках пирса, Лана пузырилась от ярости — ей нужна эта машина, нужен Лоусон…А-а-а, к черту, — вернется на такси!
— Меня довезли? Увидел? А теперь я назад. Всего доброго, мистер Кассар.
— Лана, подожди.
Вокруг удивительно погожий день; на водной синеве слепящие блики, паруса судов колышет ветерок. Покачивались сооруженные из канатов перила; кричали чайки, вальяжно пританцовывали на воде суда. Марио — именно такой, каким она представляла его в день их морской прогулки, одетый в легкую белую футболку и шорты, — стоял у трапа. Крепкий, загорелый… все еще нужный ей.
Черт… Шести дней не хватит.
Лана собралась развернуться и зашагать прочь, когда он позвал вновь, — тихо, просительно:
— Пожалуйста, не уходи.
Она застыла. Прошипела, полуобернувшись, силясь совладать с горечью на языке и сердце:
— Что, снова «помоги тебе жить»? Я предлагала тебе это вчера, Марио. Сегодня больше не предлагаю.
— Пожалуйста, останься.
— В чем смысл? — она повернулась к нему. — Зачем эти трения? Я могу работать дома. Мы встретимся, нет, созвонимся через пять дней, когда ты получишь координаты, договоримся, как и когда поедем в «комнату».
— Лана…
Он как будто не мог без нее. Как будто она была ему нужна — больше, чем кто-либо другой на свете. Не тот Марио, как вчера, другой — поникший, сдавшийся? Она отказывалась верить тому, что чувствовала, — он не мог измениться.
— Просто отдай мне камни.
— Не уходи.
А в глазах смирение вставшего на колени раба; ей сделалось тяжело. Он боялся, прятался за самого себя, дрожал внутри и молил ее глазами.
— Это все… ненужное.
— Нужное.
— Нет.
— Лана.
— Вчера.
Все было вчера. Сегодня уже совсем другой день — другие планы, другой сценарий. А взгляд напротив держал тем же магнитом, как во время их танца, — терпкий, нежный, зависимый от ее решения, как будто осознавший, что они двое…
Нет, быть того не может.
— Я ухожу.
Ей будет плохо. И она едва ли сможет сегодня работать. Этот взгляд запомнится ей на всю оставшуюся жизнь — ощущение, схожее с тем, когда ты не пустил на порог продрогшего пса. Захлопнул дверь и провернул нож в собственном сердце. Очередной жест самоубийцы — ей не привыкать. Как раз по пути купит молока…
— Лана, не оставляй меня сейчас. Не теперь. Пожалуйста. Даже если я — дурак.
Глядя в черные глаза, полные решимости принять все, что бы она ни сказала, Лана вдруг поняла, что это он — ее шанс — пнуть Мо по коленке, в пах — куда больнее всего? Плюнуть ему в душу. Она гордо развернется и поплывет прочь от пирса, а он останется — погасший раньше времени.
Его волосы все так же будет колыхать ветер, все так же будут поскрипывать о причал жесткие борта яхт, все так же будут кричать чайки. Он не отправится на прогулку. Он вернется домой и будет сидеть в кресле на террасе — взгляд темных глаз на горизонт. Не выйдет в люди, вообще, возможно, более не выйдет из дома.
Она дурочка, она надумывает…
И он не позвонит. Не позвонит и она. Он не захочет беспокоить, потому что теперь прозвучало два «нет», а она — из гордости. Они встретятся перед комнатой — потерявшие впустую шесть дней. Потому что идиоты, потому что дураки.
— Я голодная и злая, — процедила Лана нехотя.
Она сдавалась, трещала, как слишком старая, чтобы держать осаду, крепость. Рушилась и, похоже, тихо радовалась этому. А он как будто только теперь начал дышать. Набрал полную грудь воздуха, произнес тихо:
— Я приготовил нам еду. На борту.
Ну, конечно.
— У меня нет купальника.
— Есть, все есть, — кротко рапортовал Марио.
Естественно. Он обо всем позаботился, черт лохматый. Как всегда — это навевало грусть и заставляло мысленно улыбаться.
— Мне нужны камни.
— Они с собой. Здесь.
И он сделал шаг в сторону, открывая ей проход к белоснежной красавице с надписью «Жемчужина» по борту.
Ну, как ему можно было противиться?
Это она идиотка, не он. И некого будет после винить.
Хотя, какая разница, где проваливаться спиной во мрак, находясь в депрессии?
Проходя мимо, она ощутила, что он все так же умопомрачительно пахнет. Она однажды отыщет название этого парфюма и навсегда поместит его для себя в черный список. Чтобы не будоражил и не напоминал.
Яхта оказалась не такой, какие часто изображали глянцевые развороты журналов для миллионеров — не вытянутой в стрелу, не слишком длинной, без затемненных стекол и без хромированных перил — проще. Перила здесь были деревянными, каюта спрятанной внизу — под мачтой и парусом; вместо джакузи на задней палубе — удобная затененная площадка, на которой Лана и устроилась.
Дальнейшее время разделилось для нее на три этапа: этап нормального мира — живого, наполненного плеском волн о борта, шумом ветра и поскрипывающих снастей, — этап закрытых глаз и падения в темноту, этап выныривания в совершенно другую реальность — мир зеркального неба, стеклянного моря и золотого, сотканного из вихревых потоков ветра.
Мир «сияния» Лану до сих пор пугал. Ей делалось зыбко и неуютно при взгляде на серебро застывшего над головой купола. Купол звенел и светился, толща воды, будто сотканная из синей пыли, бесконечно вздымалась и опускалась, пребывала в одной ей понятном хаосе; палуба под ягодицами растворялась совершенно. Под морем ощущалась земля. Если Лана зависала надолго, то начинала ощущать под землей снова море, а под морем снова землю, и так до бесконечности, пока не вздрагивала от испуга и не вываливалась в мир привычный — синий на синем, живой. С нормальной твердой палубой, с бризом, который не могла разглядеть глазами, со скрипящей мачтой. Слушала плеск волн, выползала из тени погреться — отходила от очередного «погружения».
Время растянулось растаявшей на солнце жвачкой. Кажется, оно ползло вместе с «жемчужиной» по бесконечной глади океана или же не ползло вовсе? Остановилось.
Трижды, хоть они и договорились, что пока Лана сидит на корме, ее беспокоить не стоит, подходил Марио. В первый раз принес и молча поставил рядом с ней серебристый поднос с едой и чаем. Держась вне поля ее зрения, дождался, пока Лана съела крабовый салат с сухариками и рис с овощами, унес поднос. Принес следующий — с шоколадным десертом на фарфоровом блюдце и фруктами — фрукты Лана не заметила вовсе. Она все пыталась приучить себя к мысли о том, что отсутствие собственного привычного тела и колыхающийся вместо него туман, сливающийся с чужеродной энергией, — это нормально. Нормально.
Нормально. Только страшно.