Сапфир (СИ), стр. 25
— Я сорвался. Прости.
— Как такое можно простить?
— Лана…
— Нельзя… душить… людей.
Ей хотелось плакать — в эту минуту ей было настолько жаль себя, что она готова была явиться с повинной к Патриции и заявить, что та была права. Мужики — козлы. Бывают ими.
— Твое тату…
— Что — мое тату? Думаешь, я пришла за тобой?
— А ты…
«… не пришла?» — он не договорил, но она услышала.
— Пришла, да! — заорала зло, уже сквозь слезы. — Но не собиралась тебя убивать. Я вообще никого и никогда не собиралась убивать!
— А она это сделала, — слова кое-как пробились через крик, и, расслышав их, Лана осеклась.
— Та девушка, — ровно добавил Мо, — с такой же татуировкой, как у тебя. Она убила Тома — моего друга. А я не успел его спасти.
Лана молчала почти минуту, переваривая, утрамбовывая новые пласты информации — те, которые не желала переваривать и утрамбовывать. Неужели? Кэти… все-таки… Нервно сглотнула:
— Что ты сказал? Повтори.
— Она убила Тома…
— Какого цвета были ее волосы?
Тишина. Короткий выдох:
— Рыжими.
— Ее звали…
Марио довершил фразу сам:
— …ее звали Кэти Саймон.
Чтобы выяснить черту, где невидимый барьер врастал в землю, Мо швырнул в него ошметком кокосовой кожуры и теперь сидел рядом с ним спиной к будке. Смотрел на синевшую у горизонта полоску океана, на звук шагов даже не обернулся. Теплый ветер колыхал волосы на его макушке; отблескивало в лучах солнца поднятое стекло на мотоциклетном шлеме. Шлем напоминал отрубленную голову инопланетянина — пустую пластиковую оболочку.
Лана опустилась на траву в паре метров от кокосовой кожуры. Тихо попросила:
— Расскажи.
— Рассказать что?
— Расскажи… все. Про Тома. Про…Кэти. Что с ней стало?
Голос Марио прозвучал спокойно и глухо — голос человека, обреченного извечно сознаваться в непоправимом.
— Она душила меня. Когда я пытался спасти его.
— Душила. Тебя?
— Да, шнуром от лампы.
— Разве может женщина…
— …удушить мужчину? Может. Если эта женщина невменяемая.
Лана знала, что такое невменяемая женщина, — Кэти была такой. Злой, почерневшей и одержимой.
— Она… Я…
Слова булькали в горле, как густая жижа, — пытались пробиться на поверхность, но их было слишком много. Предложения не складывались, и Марио недослушал:
— Я всего лишь хотел оттолкнуть ее. Кое-как размотал удавку, а после ударил ее — хотел отключить. Но она упала… Неудачно.
И тишина вновь повисла над газоном, забытой богом парковке и над будкой Портала, из которой никто не выходил.
— Они осудили меня.
— Кто?
Мо не оборачивался. Лана рассматривала его напряженную фигуру со спины — темную футболку, мощные плечи, сложенные локтями на согнутых коленях руки.
— Комиссия. Меня осудили и дали «розетку». Теперь раз в месяц для того, чтобы жить, я должен входить в комнату и выбирать камень. Если повезет — камень обеспечит меня существованием больше, чем на месяц. А если не повезет, то до следующей комнаты я не доживу.
— Что такое «розетка»?
Когда Марио поднялся с травы и обернулся, Лана разглядела на его усталом, будто постаревшем лице залегшие под глазами тени и глубокие морщины. И еще тоску — ту самую, которая все это время пряталась в глубине глаз.
— Вот эту.
Он резким движением стянул через голову майку и остался стоять перед ней с голым торсом. А Лана задохнулась от шока и удивления — в человеческую грудь был впаян блестящий медальон. Красивый и одновременно зловещий, в центре которого матово поблескивал черный камень. Четыре лепестка, словно крест, словно клешни краба, утопали в живой плоти.
Она не нашлась, что сказать, — открывала и закрывала рот, с ужасом изумлялась тому, что такое вообще возможно — изуродовать человека подобным образом.
— Что это… как…
Марио хмыкнул коротко и невесело. Почти равнодушно.
— Я расскажу тебе эту историю один раз — всю по порядку. И чтобы не быть голословным…
И он принялся чертить в воздухе Жест Правды.
Слова текли из Мо ровно, без запинки, как река в давно отвоеванном у земли русле, — не пугал его даже висящий перед лицом светящийся знак.
А Лана беззвучно плакала. Не слушала историю, но смотрела страшный, разворачивающийся перед глазами фильм и утирала слезы. Кого жалела — себя за трусость? Кэти за отсутствие ума? Тома за неудачно встреченную судьбу? Марио? Вот Марио она жалела точно. Потому что между строк этот сильный некогда мужчина тоскливо просил о помощи — скупо, немо, стараясь не глядеть в глаза тому, перед кем сделался рабом, пал в силу обстоятельств на колени.
Нет, он не пал. Даже в беде остался стоять на ногах, и по тону его голоса, по интонациям Лана знала, если откажет ему — он будет пытаться сам. Привык все сам.
Она вышла из круга — ступила в невидимый барьер и преодолела его, — когда история иссякла. Все еще висел перед мужским лицом, отбрасывая на кожу оранжевые блики, суровый символ; Лана опустилась на траву.
— Не бойся. Я не причиню вреда.
— Я знаю.
Даже если бы он не клялся в «не причинении ущерба» под зорким оком Жеста Правды, она все равно знала бы — не причинит. Вдруг до малейшей реакции ей стало понятно поведение Марио в примерочной — ход его мыслей, слова и действия. Действительно не хотел и действительно сорвался. А она, будучи в том же положении, не сорвалась бы?
Он вдруг стал ей глубоко небезразличен — этот крепкий, но в этот момент придавленный невидимым грузом изнутри мужчина, не потерявший в тяжелой жизненной ситуации ни спокойствия, ни рассудительности.
— Мы должны отыскать сапфир, так?
— Не должны. Но мы можем попытаться.
— Мы его найдем. Попытаемся.
Когда-то она не сумела помочь Кэти, но всей душой теперь желала помочь Марио — исправить хотя бы что-то, переписать грядущий трагичный конец.
Солнце, совершив привычный круг по небосводу, устало катилось вниз; купался в закатных лучах далекий океан.
— У этой истории есть и другая часть. Моя. И я расскажу ее тебе, только… отвези меня домой.
Еще недавно она отсекла бы себе руки, лишь бы не держаться ими за сидящего рядом человека, а теперь чувствовала, что обнимет его спокойно, без внутреннего сопротивления. Возможно, обнимет теснее, чем нужно.
— Ты, наверное, хочешь есть?
— Хочу. И пить, и есть. И еще я очень хочу выпить.
Он понял. Не стал комментировать — просто поднялся с травы и подал ей широкую теплую ладонь.
Когда дошли до мотоцикла, светящийся символ, надзирающий за тем, кто его вызвал, наконец, растворился в оранжевом вечернем воздухе.
Более всего она была признательна, что он взял заботы по добыче провизии на себя. Пока оставленная на вилле Лана принимала душ, Мо сходил в ближайший магазин и вернулся с тяжелым пакетом. Она как раз вытирала волосы полотенцем, когда он принялся выставлять на стол: запечатанный в пластик салат, вареный картофель, банку соленых огурцов, палку колбасы, хлеб…
— Водка?
— Я подумал, что сегодня она подойдет лучше всего.
Водку Лана ненавидела, но роптать не собиралась. Действительно: шампанское пьют в праздник, вино для удовольствия, коньяк тянут под хорошие истории, виски под плохие. Но чтобы извлечь на свет истории ужасные, требуется тяжелая артиллерия — и водка в самый раз.
— У меня нет стопок.
— У тебя есть кружки.
— Это ужасно… как в студенческой общаге.
Марио хмыкнул.
Он более не казался ей чужим — наоборот, своим в доску. Удивительно… «свой» — орудующий, как у себя дома, здоровый высокий мужик. Красивый мужик. Лану завораживала цепочка на его шее и тату на бицепсе.
За стол они сели, когда солнце лизнуло край воды у горизонта; сквозь кухонные окна лился тусклый розовый свет.
Она напивалась незаметно и неотвратимо — так набирают скорость несущиеся с заснеженной горы санки. Сначала кажется, что ты управляешь ими, и вот уже они управляют тобой. Ее не перебивали, слушали внимательно, и не ручеек, а целый фонтан из слов вдруг пробился на поверхность — гейзер, растопивший и смущение, и стыд. Прорвалась застарелая плотина печали, и Лана вдруг осознала, что ей не просто нужно — ей жизненно необходимо выговориться. Обо всем. Она прикладывалась к стопке, морщилась, долго отфыркивалась, пригубив, затем тщательно жевала огурец и продолжала изливать душу. Мо пил тоже; неспешно исчезали с тарелок бляшки колбасы, кусочки желтого сыра, все просторнее становилось в аквариуме-банке, где раньше теснились корнишоны, а теперь на дне плавал только один, а остальное — водоросли из укропа.