Сапфир (СИ), стр. 23

Честь?

Они с Кэти сидели на соседних стульях и слушали похожую на проповедь речь. Речь пламенную, заряженную, призванную воспламенять дух; человек, который ее произносил, верил своим словам непоколебимо.

Безымянный дом стоял на краю города — улица, а дальше пустырь. На подъезде ни вывески, ни номеров квартир — захолустье. Лестничные пролеты, как часто бывает, не пахли ни облитыми мочой углами, ни жареными котлетами — они пахли бетонной пылью. Чем-то нежилым. В комнате стоял вытянутый, похожий на парту, стол, а за ним пространство «для чревовещателя» — так Лана назвала его мысленно. Специальный промежуток, в котором можно эффектно расхаживать; на стене экран.

Фильмы они тут что ли смотрят? Для поднятия настроения?

Лампы на потолке горели тускло. Слева висел гобелен с вытканной змеей. Слово «Серпенты» наводило на мысли не то о музее рептилий, не то о новой компьютерной игре.

— Вы ведь пришли за помощью?

У женщины на кончике носа висели очки в квадратной оправе. Глаза за ними казались бесцветными, но при этом пронзительными, как сканер, встроенный в голову киборга.

— За помощью. И вы обязательно ее получите!

Громогласно заявила «чревовещательница», и Кэти до боли сжала горячей рукой холодные пальцы Ланы.

— Не ходи туда, не надо!

— Они помогут мне.

— Не помогут. Это какая-то секта…

— Это дом Помощи! Патриция сказала мне, что Том ушел — ушел на Пятнадцатый. И что я смогу пойти за ним…

Патриция — это глава странного заведения?

— Одно дело, если бы они помогали тебе психологически. Беседами.

— Не нужны мне беседы, — Кэти моментально покраснела лицом и зло сверкнула глазами. — Нахрен мне беседы! Мне нужен он!

— Но для чего? Оставь это. Оставь в прошлом, переживи. Перешагни и иди дальше!

— Для того чтобы он понял…

— Он и так уже все понял.

— Он… ошибся. Урод.

Глаза стоявшего напротив человека горели таким яростным огнем, что Лана вдруг поняла, что совсем не знает Кэти. Она знала Кэти-инструктора по танцам, Кэти-соседку, Кэти-повара по выходным. Но она никогда не знала Кэти-женщину. Женщину сколь страшную, столь же и жалкую. Пустую, несчастную, обиженную до самых кончиков волос.

— Кэт… Кэт… послушай меня… Мы начнем гулять по вечерам. Ходить на концерты, в парк на прогулки, в бары, если хочешь. Мы увидим много новых ребят. Том… забудь его, ладно? Он просто человек, и он, возможно, ошибся. Прости его.

— Я прощу.

Прозвучало обреченно и глухо.

Тогда Лана не знала, что означали эти слова на самом деле — «Я прощу его позже. После».

А в тот момент обрадовалась, что ей ответили положительно.

— Вот видишь! А прогулки и бары — это дело. Просто дай себе время…

И она обняла ссутуленные плечи, провела рукой по длинным рыжим волосам с секущимися кончиками.

— Хочешь, сходим в парикмахерскую? — предложила дельную мысль. — Хочешь?

— Хочу.

— Молодец.

Подруга вновь захотела быть в форме, и это обнадеживало.

Глава 5

До Перехода ей оставалась всего неделя, когда взялись за нее совсем уж основательно. Подсылали в студию под видом новых учениц слезливых девиц, которые в раздевалке вешались Лане на шею и рассказывали одна другой жальче истории о том, «что стало бы, если бы им вовремя не помогли…», звонили на домашний и спрашивали Кэти. А после о том, что с ней случилось:

— Нет ее? А где она?

— Нет и не будет.

— Что-то случилось? Съехала?

— Я ничего не знаю.

Лана отбрехивалась, как могла.

— Как не знаете, вы же живете вместе? С ней что-то случилось?

— Послушайте, мне нужно идти…

— Вы что-то скрываете?

— До свидания.

— Эй, девушка! Вы что-то знаете о Кэти? Ей плохо? Вы допустили, чтобы ей стало плохо?

Она вешала трубку, а потом по полночи не могла уснуть.

Но хуже всего наседала, делаясь то строгой, то мягкой Патриция, которая то и дело попадалась на пути с работы домой, из дома на работу.

— Милая, вы же понимаете, что могли помочь подруге…

— Уйдите от меня, пожалуйста.

— И не помогли.

Патриция носила длинное бесформенное пальто и туфли с квадратным носком на низком каблуке. На ее очках часто блестела морось от дождя.

— Я пыталась.

Лана стала бояться выходить из подъезда, чертовски жалела об отсутствии черного входа и о том, что они не поселились на первом этаже, — выпрыгнула бы с балкона.

— Вы плохо пытались. Ведь видели, что ей плохо, но не настояли на том, чтобы пойти развеяться.

— Я приглашала ее. Не один раз.

— Но не настояли.

— Я настаивала.

— Плохо настаивали.

— Послушайте, что вам от меня нужно?

— Вы еще можете ей помочь.

— Ей уже не поможешь. Она мертва!

Голос Ланы в такие моменты срывался на крик.

— Вот именно, — собеседница оставалась непробиваемой и равномерно-глухой к чужому мнению. — Но вы можете восстановить добрую память о ней.

— Как? Местью? Разве это добрая память?

— А вам бы не хотелось, чтобы за вас отомстили? Если бы не тот человек, она сейчас уже вернулась бы назад, снова занималась бы в школе, ночевала с вами в одной квартире, ходила бы в кафе и рестораны, жила бы…

— Уйдите от меня, пожалуйста. Отстаньте.

Мольбы получались тихие и слезливые — чувство вины у нее за последние дни зашкалило через край. И Лана, уже не боясь показаться невежливой, ускорялась и убегала от незваной спутницы вперед по улице. Не прощаясь.

Солнце неспешно катилось по небосводу Ла-файи; парковка продолжала пустовать. Теперь Лане хотелось не только пить, но и есть. Но сильнее всего ей хотелось домой — поспать. Воспоминания измотали ее, выпили энергию, осушили до дна. Колыхнулось забытое ощущение «я виновата», и на шее, мешая нормально дышать, вновь затянулась петля. Виновата, что вовремя не помогла Кэти, что не отказалась от шприца. Виновата, что в какой-то момент действительно начала верить, что один укол способен восстановить справедливость, — не тот, который убивает, но тот, который калечит. Временно. Может, Кэти и правда стало бы легче?

Ей что-то подсыпали в чай, который она пила между занятиями. Несколько раз Лана ловила входящую и выходящую из тренерской Милену Славскую, и та всякий раз притворялась, что искала мисс Далински, чтобы спросить, когда можно будет увидеть новое расписание.

Расписание Лана вывесила за два дня до отъезда — уже для нового тренера, — но Милена в тренерскую все равно наведывалась.

После чая Лана становилась апатично-безвольной, но заметила это слишком поздно. Когда уже приняла от Патриции коробку, когда разрешила приложить к своему затылку непонятный прибор.

— Всего лишь на секунду. Это не больно. Тату. Нет-нет, не беспокойтесь — временное. Чтобы активировать процесс восстановления памяти…

Когда к Порталу неслась тонированная машина, а по сторонам мелькали умытые дождем улицы, Лана не слушала про «активацию процесса восстановления» — она мечтала побыстрее оказаться по «ту сторону» баррикады. Как выяснилось — зря.

Что ж, теперь она здесь. По эту сторону — в Ла-файе. Ровно четыре дня. В чемодане шприц, на виллу она вернуться не может, и где-то там за щитом бродит, как оскаленный волк, разъяренный Мо.

Журчал фонтан. Лана ворочала во рту сухим от жажды языком.

Стоя у раковины, Марио оттирал остатки шоколада с тарелок так тщательно, будто эти грязно-бурые следы были ему глубоко ненавистны. Блинчики. Шоколад. Его гнев улегся еще на пути к дому, осталось лишь недоумение по поводу собственного поведения — зачем сорвался? — и холодная бритвенно-ясная рассудительность.

Лана для него опасна. Возможно. Возможно, сильно, возможно, не сильно, но ее лучше убрать. Заказать? Нет, даже будучи припертым к стене, Кассар никогда не был человеком экстремальных мер, и заказывать он никого не будет. Припугнуть? Изъять шприц, купить билет до дальнего города, пообещать, что, если вернется, будет хуже? Он может так пообещать, что ему поверят.