Прощай, чужая земля (СИ), стр. 3

Букеты Дэниэл рисовать не мог. Он мог ещё заставить себя рисовать лаванду – но не мог рисовать её из раза в раз, как делали некоторые, кто стоял на вернисаже рядом с ним.

Дэниэл не мог бы сказать, что он не любит Рим. Но Рима он не видел никогда, и этот город был для него мёртв. Он был лишь красками на картине, которым он смог бы придать смысл.

Хуже дело обстояло с Провансом – Прованс вызывал у Дэниэла судорогу в зубах, вместе с пухленькими детьми. Дэниэл не мог бы сказать, что он не любит детей, просто… просто стоило ему взяться за кисть, стоило нарисовать хоть одну пухлую щёчку, хоть один силуэт сиреневого цветка, как в голове сам собой проплывал вопрос – зачем?

Что ему даст этот ребёнок? Что ему дадут эти цветы?

Две сотни фунтов, на которые он месяц сможет жить? Раз в месяц он вполне мог заставить себя сделать усилие и нарисовать не своё, но чаще – об этом Джеку было бесполезно с ним говорить.

То же касалось и блога, где, как убеждал его Джек, он мог бы устроить свой собственный вернисаж, не выходя из дома.

Дэниэл не мог бы сказать, что он не любил Интернет. Просто пускать Интернет туда, в мир своих снов… было в этом что-то кощунственное. Заниматься некрасивым словом промоушен, выставлять цену под каждой картиной из своих снов – будто бы вешать ярлык: я продам себя за пятьсот фунтов. Но если очень нужно, скину до двухсот.

Нет, он мог нарисовать даже Прованс, но лишь за тем, чтобы иметь двадцать фунтов на краски, которыми он будет рисовать свой собственный мир.

А ещё Дэниэл любил вернисаж. Ему нравились люди, идущие мимо его картин, будто бы и не замечавшие его самого. Сгорбленные силуэты на фоне серого стекла реки. У каждого своё лицо – и постоянное ожидание, что среди разных - морщинистых, скуластых, слишком худых и, напротив, отёкших лиц, однажды Дэниэл увидит Его.

Это было глупо. Дэниэл готов был сам посмеяться над собой. А иногда ему попросту казалось, что он сходит с ума. Но заставить себя не верить – он не мог.

Если бы здесь были родители, мать погладила бы его по голове и вздохнула тяжело, а отец сказал бы, что он слишком далеко забрался в свои собственные сны. Но здесь был только Джек – и это было хорошо. Потому что ему Дэниэл не собирался отвечать. Это было легко.

Он поднялся со стула – так и не дождавшись гренок, шкварчавших на сковороде – и подойдя к кровати, подобрал с пола футболку.

- Дэниэл, у тебя деньги есть?

- Немного, - на сей раз всё-таки нужно было что-то сказать, - а что?

- Купи овсянки, пожалуйста.

Дэниэл, не оглядываясь, кивнул.

- И сам что-нибудь поешь.

Ещё один кивок.

Дэниэл натянул футболку, перекинул через плечо этюдник, подхватил под мышку стопку картин и вышел на набережную.

До вернисажа идти было недалеко, и он медленно брёл, наслаждаясь влажным утренним воздухом и вглядываясь в туман. Дэниэл любил это время суток – когда всё вокруг дышало полусном, и там, за контурами хлопьев тумана, повисших над рекой, он мог угадывать всё, что хотел, и всё, во что верил – чудесная Фата Моргана плыла над горизонтом, сотканная из клочьев тумана, и Дэниэл уже чувствовал, как через несколько минут раскроет этюдник, пристроится у самого парапета, расставив картины на асфальте, и примется рисовать.

- А это что? – голос у девушки был скрипучий, но Дэниэл улыбнулся и поднял на неё взгляд. Затем проследил туда, куда указывал её палец, и только потом произнёс:

- Это Эйлен Донан.

- Что? – девушка нахмурила рыжеватые брови. Она была похожа на американку, но это как раз Дэниэла не удивило – его картины привлекали иностранцев чаще, чем англичан.

- Замок на небольшом скалистом острове Донан, лежащем во фьорде Лох-Дуйх. В восьмом веке там обитал монах отшельник, именем которого и…

Девушка вопросительно посмотрела на мужчину, сопровождавшего её, и Дэниэл замолк.

Мужчина пожал плечами.

- Зачем тебе? – спросил мужчина. – Никто не знает, где это. Вот… - он ткнул пальцами в другую картину, - это, по крайней мере, Дувр.

Дэниэл молчал.

Он мог бы сказать, что Эйлен Донан знали в своё время не меньше людей, чем Дувр. Что более пяти фильмов, известных по всему миру, снимались именно там. Но Дэниэл молчал, потому что попросту не хотел ничего говорить. Он любил не тот Эйлен Донан, который показывали в кино, а тот, который увидел сам, плывущий в утренней дымке, будто растущий из облаков.

- А сколько стоит? – протянула девушка, переключая своё внимание на Дувр.

- Пятьсот.

- Пятьсот… - мужчина присвистнул, а девушка заискивающе улыбнулась.

Дэниэл вздохнул.

- Можно сбросить до четырёхсот.

Торговаться он тоже не любил. Это было тяжело. Даже одно это слово – пятьсот – давалось ему с трудом. Как будто он ставил у себя на лбу клеймо. Но Джек просил купить овсянку. И Джек не мог каждый день его кормить.

- А что за краски?

- Эйлен Донан – масло, Дувр – пастель.

Мужчина фыркнул, и Дэниэл поджал губы. Он любил пастель. Но её, почему-то, не любил никто, кроме него. И он снова мог бы начать говорить, что пастель существует уже две сотни лет и что… Он не хотел говорить ничего.

- Да ну… Дувр я не хочу, - капризно протянула девчонка.

- Тогда пошли, - мужчина дёрнул её за руку.

- Могу…

«Могу нарисовать портрет», – хотел было сказать Дэниэл, но замолк на полуслове, когда взгляд его случайно упал на тёмный проулок, где, приклеившись к стене, едва виднелся знакомый силуэт.

«Знакомый?» Дэниэл сам не знал, откуда он мог быть ему знаком. Девчонка и её спутник спрашивали что-то ещё, но Дэниэл не слышал. Он поднялся с раскладного стула и молча прошёл мимо них – силуэт не двигался какое-то время, пока Дэниэл не придвинулся достаточно близко, а затем отклеился от стены и стремительно двинулся прочь.

- Подожди! – крикнул Дэниэл ему вслед. – Стой!

Мужчина и не думал останавливаться.

- Да стой же! Кто ты такой?!

Мужчина бросился прочь бегом, и Дэниэл тоже перешёл на бег. Дома мелькали по обе стороны, но Дэниэл не видел ничего, он нёсся, и холодный утренний воздух хлестал его по щекам, пока наконец, решившись, не перешёл в бросок. Он почти повис у мужчины на плечах, оба покачнулись, и только в последнее мгновение незнакомец приник к стене, чтобы не рухнуть на землю. Дэниэл коротко вскрикнул – тяжелое тело придавило ему запястье, выворачивая его вбок.

- Что? – услышал он тут же, и от бархатистого голоса по спине побежали мурашки.

Сильная рука перехватила его руку и подняла вверх, поднося к глазам.

- Кто ты такой? – от боли голос Дэниэла звучал обиженно, хотя обиды не было – он просто хотел получить ответ.

- Больно? – незнакомец надавил куда-то под кость, и Дэниэл с трудом сдержал тихое «Ой».

- Всё хорошо! Кто ты такой?! – он вырвал руку и попытался перехватить незнакомца за его собственное запястье, так чтобы можно было прижать его к стене спиной и не дать сбежать. Они были почти одного роста и одинаково узкими в плечах, но всё же незнакомец казался немножко старше – и крупней.

Теперь Дэниэл был уверен, что уже видел его лицо – три дня назад, когда ездил в Дувр.

- Это же ты! – выдохнул он.

Незнакомец легко высвободил руку – Дэниэл почти не сомневался, что смог бы удержать его, если бы не запястье, которое тут же отозвалось болью.

Мужчина выскользнул в сторону, легко освобождаясь из-под веса его тела, и снова двинулся прочь. А Дэниэл так и остался стоять. Им овладело вдруг странное оцепенение, чувство обречённости, как будто всё, что происходило с ним сейчас, случилось уже давным-давно.

Комментарий к

автор ждёт отзывов, если что)

========== Часть 4 ==========

- Не забываем про воздушную перспективу.

Дэниэл равнодушно смотрел на то, как Дэвид Рейзон ходит от мольберта к мольберту и поправляет ошибки учеников.

Он хотел попасть на этот мастер-класс давно. Действительно хотел и, может, за этим даже приехал в Лондон – но теперь, когда он видел работу своего кумира вот так близко, ему почему-то становилось всё равно.