Пантера Людвига Опенгейма, стр. 73
– А ты подумай… Что она обещала тебе? – ну?!
По щекам герра Блюма текли слезы. Он не знал, что ему говорить. Что пообещать. Он знал только одно, что попался. Волей судьбы оказался в руках сумасшедшего коллекционера, который хочет из него выбить как можно меньшую уплату за триптих, будь он неладен.
– Хорошо, хорошо, господин Гедеон, – уже задыхаясь, хрипло проговорил г-н Блюм. – Я беру только половину начальной суммы! Сто пятьдесят тысяч! Мои комиссионные почти равны нулю!..
…Уже на улице, отряхивая пальто, Давид оглянулся на окна бывшего музея коллекционера О.Б. В одном из них, слева за портьерой, пряталось лицо герра Блюма, в этот день оказавшегося не самым удачливым торговцем произведениями искусства. Он не то что не продал свой товар, но едва не лишился жизни!
2
Прогуливаясь по узким улочкам Вельштедта, Давид вышел к собору Петра и Павла, увиденному им еще издалека и сразу наметившему цель его прогулки. И теперь готический храм, застывший одним органным аккордом, уходил над его головой каменной мощью в небо, к редким перистым облакам. Переступив порог приоткрытой исполинской двери, Давид мгновенно перенесся из теплого октябрьского вечера в атмосферу прохладную и величественную, царившую под этими сводами.
Выйдя в центральный проход, Давид слышал, как каждый шаг его облетал собор гулким эхом. Усаживаясь на скамью, он не заметил, что на верху уже появился органист.
И вдруг сердце Давида дрогнуло от тяжелого, резонирующего звука, а в следующие мгновения грандиозная и величественная музыка качнула мерно горевшие свечи…
«Я взываю к Тебе, Господи! – медленно и протяжно наполняло храм пение органа. – Я взываю к Тебе, Господи! – исходило из его многотрубной, пусть медной, но живой души. Это был Бах! Как хорошо знал Давид эту музыку, знал еще с тех пор, когда мальчиком с матерью много раз слушал ее в кафедральном соборе, в Галикарнассе, но услышать ее здесь, теперь, не смел и мечтать! Божественно спокоен был глас поющего инструмента. Я взываю к Тебе, Господи! Я взываю к Тебе, милосердный и всемогущий, к силе и мудрости Твоей. Защити нас, слепых в страстях наших, заблудших в грехах наших! Помоги и рассуди, как быть и что делать! Не ровен час – оступимся мы и пропадем. Не оставь же нас, помоги, я взываю к Тебе!..»
Но чем дольше Давид слушал эту музыку, тем больше понимал, что между мальчиком в кружевном жабо, которого держала за руку мать, и нынешним Давидом Гедеоном давно пролегла пропасть. Непреодолимая пропасть!
Последняя нота, длинная и протяжная, растаяла, но Давид еще долго сидел, не двигаясь, глядя широко открытыми глазами в пространство. А потом неведомая ему сила заставила его поднять голову…
Он отказался быть рабом – отказался давно! Его душа приняла в себя великую страсть и силу, а разум был одержим стремлением знать и обладать, и всякий раз – большим. И он не жалел об этом! Ему одному открывалась книга мира, и он жадно читал ее! И если великая тоска и способна была разорвать его сердце, то лишь тогда, когда он понимал, что доступное ему – толика всех существующих таинств вселенной. И все-таки он, пусть – одинокий духом, был счастлив. Давно и бесстрашно шел он по тому пути, что сам начертал для себя!
Он не усидел – рывком встал.
«Почему Ты не хочешь понять меня?! – все кричало в нем, пока он смотрел вверх. – Почему Ты преследуешь меня? Я хочу славы своей, и только своей! И я получу ее, слышишь?! И я стану жить так, как сам заповедовал себе. И Ты не смеешь мешать мне!»
Неожиданно прилив крови ударил ему в глаза и уши. Покачнувшись, Давид схватился рукой за спинку сиденья, быстро опустил голову. Он простоял так несколько минут и направился к выходу – к высоким дверям собора.
Но на полпути остановился…
И помешало ему полотно, которое он пропустил, когда входил сюда. На полотне святой Георгий, восседавший на белом коне, только что поразил копьем Дракона – удар пришелся точно в спину чудовища. Георгий пригвоздил Дракона к земле, и тот был бессилен сопротивляться. Точно охваченный судорогой, Дракон еще пытался помочь себе – голова выгнулась назад, пасть была нацелена на древко копья – перегрызть его, сломать, освободиться. Но минуты Дракона были уже сочтены. Зритель видел только одно – агонию самонадеянного чудовища, его бессилие, ярость и страх.
Давид посмотрел в пол, вновь – на полотно, и быстрым шагом вышел из собора.
3
В оружейном музее Вельштедта Давид остановился у одной из ниш. Там, на двух крючьях, висел рыцарский меч – двуручный великан.
Давид оглянулся – зала была пуста. За окнами быстро темнело, все говорило о приближающейся грозе. Он провел рукой по лбу, и ладонь его стала мокрой. Что это – духота, предвестница ливня?
Давид быстро снял меч – три локтя в длину – и не успел опомниться, как острое жало в его руках со свистом рассекло воздух, описав круг над головой, затем второй. Два невидимых противника рухнули на землю, простившись с душой, истекая кровью…
Рядом, справа, оказалось зеркало – длинное и узкое, с рамой, украшенной резьбой. Звонко цокнуло об пол острие меча; сжимая его рукоять, Давид смотрел на своего двойника. А потом, выдвинув табурет, поставил его перед зеркалом и, не выпуская меча из рук, сел напротив. Подняв голову, вновь посмотрел на отражение. И оружейная зала, а вместе с ней и человек в костюме, с двуручным мечом, став зыбкими, качнулись, поплыли… Там, в ясном свете полной луны, на поваленном дереве сидел рыцарь, одетый в черное. Он держал в руках длинный меч, на котором застыло лунное серебро. Рыцарь походил на тень. А на месте его глаз были две черные дыры. И в одной из этих зияющих дыр, вдруг…
За окнами что-то вспыхнуло – ослепительно белое, а следом над крышей музея с хрустом раскололось небо. Капля за каплей, набирая силу, на стекла обрушился ливень.
– А вы неплохо владеете мечом, точно всю жизнь провели на ристалищах! – сухо проговорил за его спиной чей-то голос.
Давид обернулся – в дверях залы стоял старичок, музейный страж. С сознанием дела старик покачал головой:
– Сразу видно, фехтование для вас – профессия! Тем не менее, сударь, вам придется возвратить эту опасную штуковину на ее место. Тем более что музей закрывается.
Давид тяжело встал с табурета. Вернув меч в нишу, улыбнулся старику:
– Вы не ошиблись, любезный. В битвах я всегда был первым, и разрубить врага от плеча до паха мне ничего не стоило!
4
Еще через неделю Давид плыл на трехъярусном пароходе под небом Атлантики – на редкость ясным, несмотря на входивший в свои права октябрь, на ветреные дни. С утра до вечера он торчал на палубе, в шезлонге, с папиросой в зубах. Не читавший ни книг, ни газет, не заводивший ни с кем знакомств, Давид прослыл среди попутчиков отчаянным чудаком.
Сошел он в Александрийском порту. Родина Осириса и Исиды встретила его толчеей приморских улиц, жарой, слоновой костью минаретов, пальмами, попрошайками, бесконечными лавочками и заунывно-тягучей музыкой бродячих трубадуров в чалмах, сидевших, скрестив ноги, в самых людных местах столицы.
В день приезда, в гостинице, Давид познакомился с профессором Мелиариусом – главой научной экспедиции, уже готовой двинуться в глубь африканского континента. Он представился ученому мужу, чьи седые бакенбарды походили на два опаленных куста, фольклористом и собирателем языческих обрядов. Все, что нужно было Давиду, это стать попутчиком профессора до южной границы Египта…
Следующим утром на широкой террасе второго этажа гостиницы, под пестрым тентом, Давид с аппетитом поглощал морского окуня, запеченного в черепашьих яйцах. Он смотрел на горизонт Средиземного моря, запивая рыбу белым вином, когда ультрамариновая тень легла на белую скатерть его стола и посуду.
– Господин Гедеон, если не ошибаюсь?
На Давида смотрел сухощавый араб в белоснежном европейском костюме и белой широкополой шляпе.