Пантера Людвига Опенгейма, стр. 54

Был август. Уже стемнело.

Давид закурил. В пяти шагах от него, глядя на афишу, стоял мужчина в цилиндре, в сером костюме, опираясь на трость. Неожиданно он обернулся и в упор посмотрел на Давида.

Это был араб или… индус. Более того, лицо его показалось Давиду очень знакомым, он почти сразу вспомнил, где и когда видел его – десять лет назад на той самой улице, где случилась трагедия, приведшая его в тот же день в дом Огастиона Баратрана. Только у этого субъекта не было клинообразной бородки! Давид отвернулся. «Не может быть, – твердил он. – Я видел смерть того человека собственными глазами!»

Когда он вновь повернулся к афише, незнакомца не было – он исчез.

Зато Давид увидел другое: как по тротуару, исчезая в сумраке летней улицы, теряясь среди прохожих, уходила Лея. Ничего не понимая, он сбежал по ступеням и уже хотел было окрикнуть ее, но голос за спиной остановил его:

– Давид!

Около дверей синематографа стояла она. Лея развела руками:

– Ты решил бросить меня?

Он поднялся к ней, взял ее за локти.

– Это какое-то наваждение, я спутал тебя с другой женщиной. У нее точно такое же платье и темно-рыжие волосы. Я сам хотел возмутиться, что брошен.

Он сказал, что плохо себя чувствует. Голова его просто раскалывается. Наверное, синематограф ему противопоказан. Они, герои кинолент, все слишком торопятся. Прожить целую жизнь за один час – не шутка. Не лучше ли им вернуться домой?

5

Бродяга, проводивший ночь на берегу океана, в кустах, за диким пляжем, оторвал голову от одеяла и потянулся за бутылкой. Открыв зубами пробку, сделал пару глотков аперитива.

Закупорив ее, он заметил странную картину. У самого берега стоял мужчина, ей-ей – абсолютно голый. Стоял как вкопанный. Не свести ли счеты с жизнью надумал полуночник? Хорошо бы порыться в его одежонке! Но зачем топиться голым?

Бродяга вновь зацепил зубами пробку, вытащил ее и, поежившись, сделал пару глотков. Но к его удивлению голый человек не шагнул в сторону воды. Как видно, океан интересовал его мало. Он, подумать только, стал причудливо двигаться! Только что стоял как истукан, а тут – весь ожил. Так он – танцор! – догадался бродяга. Ей-ей, спятивший танцор! Чего только не увидишь ночью! Кого только не встретишь!

А нагой человек танцевал, но танцевал странно. И не вальс это был, и не танго. Не полька и не фокстрот… Бродяга тряхнул головой; не поверив своим глазам, вновь уставился на танцующего человека. А вернее, на ту часть пространства, что была за ним. Там, за «танцором», футах в сорока впереди, над океаном, вспыхнул свет. Алый искрящийся свет. Он становился все ярче, разрастался, набирая силу. Прижав к груди бутылку, бродяга не мог оторвать глаз от наливавшегося огнем клуба. Этот клуб – неровный, зыбкий – точно искал форму, в которую собирался вылить себя, но не находил ее. И все же огненная масса видоизменялась. Бродяга даже открыл рот: огонь, пусть – несмело, но приобретал контуры живого существа. «Господи Боже, – пробормотал бродяга, – чур меня!» Живой огонь обретал форму гигантской кошки. Уже отчетливо читалось упругое пылающее тело, длинный хвост, мощные лапы. И морда с открытой пастью.

Бродяга не смел шелохнуться. «Господи Боже, – повторил он. – Что же это творится?!» Не вино ли сыграло с ним такую злую шутку? Потому что поверить своим глазам было трудно, ой как трудно!..

А гигантская кошка, едва воплотившись в пространстве, уже подражала танцующему человеку. Но движения зверя были порывисты, словно он танцевал в клетке. Точно по принуждению дрессировщика. Пространство, отведенное для зверя, было чересчур малым. И уже очень скоро огненное животное стало выпрыгивать за пределы своей клетки. С каждым новым прыжком зверь точно осознавал свою индивидуальность. И осознавая ее становился все более непредсказуемым – диким, яростным, властным. Внезапно огненный зверь рванулся влево, отпрыгнул назад. Танцующий человек отступил, и тогда пылающий зверь сорвался с места и бросился в его сторону. Человек обернулся на сто восемьдесят градусов, оказавшись лицом к берегу, – и зверь молнией пролетел туда же, следуя повороту его головы. И когда человек вновь повернулся к океану, зверь, слепленный из огня, неистово рванул над волнами. Таких перелетов было несколько, и с каждым из них зверь только набирал силу. Уставал человек, но не его огненная кошка! Та только начинала жить, только входила в игру. И когда человек дал слабину, зверь клубком огня метнулся к нему, едва не сбив его с ног, силой повернув хозяина вокруг собственной оси. Следуя повороту головы нагого дрессировщика, зверь пронесся по кустам у самых ног бродяги, выжигая листву; огненным резцом вспорол песок и вновь оказался над океаном. Зверь готовился еще к одному прыжку, но не успел… Человек, уставший, едва живой, погубил его. В том, что случилось именно так, сомневаться не приходилось. Движением всего тела, в которое он вложил всю свою силу, человек швырнул зверя вниз – в темные волны. С шипением вонзившись в воду, тот исчез в ней. Растаял, точно и не было его никогда.

Нагой мужчина покачнулся, упал на колени, а затем рухнул в песок.

Бродяга в третий раз вырвал пробку зубами, выпил все содержимое бутылки, аккуратно положил ее на траву. Затем поднялся, свернул одеяло, собрал нехитрые пожитки и, прибрежными кустами, один только раз оглянувшись, торопливо засеменил прочь.

…Давид очнулся от холода, когда уже светало. Он лежал на влажном песке абсолютно нагим. Воспоминания этой ночи пришли к нему не сразу. Он ощутил, что тело его и лицо обожжены, опалены волосы… Давид вспомнил, что в тот день грудь его превратилась в вулкан. Лава обжигала изнутри, рвалась наружу. Он хотел испытать себя, но кирпичные стены мастерской Баратрана были слишком тесны для него.

Теперь же ему стоило одеться и поспешить домой. Отныне он знал главное: его сила велика. Но этой ночью она угрожала его собственной жизни! Мало взлететь – нужно уметь, подобно птице, пронестись стрелой между ветвей деревьев, зацепив крыльями потоки воздуха. Иначе – смерть.

«Ничего, – шагая по мокрому песку в сторону Пальма-Амы, размышлял Давид, – я вычислю формулу совершенства! Вот когда мое могущество будет подобно молнии!»

6

В эту же ночь дом Огастиона Баратрана проснулся от страшного вопля, и уже вскоре, запахивая халаты, все собрались у комнаты Вилия Лежа. Там сокрушалась мебель, разбивалась посуда и вылетали на улицу стекла.

Они высадили дверь. Намотав на руку портьеру, старик первым пошел в бой. Животное, некогда именовавшееся Вилием Лежем, кинулось на Огастиона Баратрана, вцепилось зубами в его щит, выставленный вперед, и повисло на нем. Но очень быстро оказалось повержено. Оно лежало на полу, задушено хрипело и пускало слюни по впалой щеке.

Давид обернулся – сзади стояла Лея, но ее глаза были немногим лучше глаз Вилия Лежа.

– Уведи ее! – почти с гневом бросил старик.

Но Лея, не сказав ни слова, сама вышла из комнаты.

Через час приехала санитарная коляска и увезла их молчуна. Старик и Пуль уехали с ним.

Давид и Лея остались в доме одни. Он лихорадочно курил, когда к нему в том же халате вошла Лея. Глаза ее покраснели, нос и рот припухли от слез. Он налил ей коньяка, заставил выпить.

– Беда не приходит одна, – сказала она.

Давид уложил ее на свою постель.

– Полежи со мной, – попросила она.

Он лег рядом, обнял ее. Свернувшись калачиком, Лея скоро заснула. Давид осторожно поднялся и укрыл ее одеялом. А потом еще долго смотрел на умиротворенное лицо возлюбленной – сон растворил ее тревоги.

Закрыв тихонько дверь, он отправился на кухню варить кофе. По дороге Давид размышлял о том, что жизнь их неожиданно сломалась, и выправить ее, вернуть на круги своя, вряд ли уже будет кому под силу.

И особенно старику.

Глава 4

Проклятие Агни

1

Едва проснувшись, Карл Пуливер почувствовал, что в этот день с ним произойдет что-то очень важное. Он выпил кофе, вышел на улицу и тотчас на него налетел мальчишка-газетчик с пронзительным воплем: «Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!»