Пантера Людвига Опенгейма, стр. 52
Или – тысячи…
– Вы никогда не держали в руках кисть, господин Гедеон? – спросила г-жа Элизабет. – Не пытались изобразить окружавший вас мир?
– В детстве я брал уроки рисования, недолго…
– И у вас никогда не было идеи стать великим художником?
Давид отрицательно покачал головой:
– Пожалуй, нет.
– А шпагу, – держали ваши руки шпагу?
– Конечно, ведь я же актер. Был им когда-то. И между прочим, хорошо фехтовал.
– А двуручный меч? – держали вы когда-нибудь исполинский двуручный меч – три локтя в длину? Пробовали его в битве? Рассекали противника от плеча до паха?
– Вы смеетесь надо мной?
– Ни в коем случае.
– Нет, сударыня, я никогда не участвовал в битвах и никого не убивал.
– А не в битве, господин Гедеон?
Давид вспыхнул.
– Если вы провидица, то должны знать – то был несчастный случай!
– Лучше сказать – самооборона, – миролюбиво улыбнулась она. – От безоружного. Впрочем, поговорка права: у страха глаза велики. Не вы первый, не вы последний.
Мельком Давид увидел прислоненную к краю зеркала трость, несомненно принадлежавшую долговязому Себастьяну, – трость с набалдашником из слоновой кости в виде головы хищного зверя.
Г-жа Элизабет двинулась вперед и сразу отразилась в зеркале; повернулась к нему лицом…
Туда же взглянул и Давид.
То, что он увидел, заставило его отпрянуть. В отражении, закованная в черный дорожный костюм, с заломленным набок беретом, на него смотрела Лейла. Ослепительная, юная. Его Лейла! Поймав в зеркале взгляд Давида, она улыбнулась ему – так, как улыбалась раньше: лукаво, с насмешкой…
Рывком Давид ухватил г-жу Элизабет за локоть, повернул к себе. Одновременно он увидел бледную хищную маску, все еще хранившую на тонких губах лукавую улыбку, и увидел острый клинок, выросший в мгновение ока у самой его шеи.
– Не вздумайте соперничать с моим слугой, – шутливо заметила г-жа Элизабет. – Вы даже не успеете подумать, как захлебнетесь кровью, господин Гедеон.
Давид застыл на месте, взгляд его потянулся по лезвию клинка – к самому кончику, на котором нервно плясал мутный отблеск светильника. И нечаянно – дальше. К отражению в зеркале. Там, в таком же сером дорожном костюме, со шпагой в руке, обтянутой кожаной перчаткой, стоял высокий седоусый старик. Лицо его было точно высечено из камня. Правый глаз Ясона закрывало бельмо.
Давид дернулся, язвительный мужской голос окрикнул его:
– Осторожнее, господин Гедеон! Самоубийство – смертный грех!
Давид, стоя едва ли не на цыпочках, осторожно скосил глаза влево. Лезвие, гарда, кожаная перчатка. Рыжеусый господин улыбался ему, обнажив желтые зубы. Левый глаз Себастьяна сверлил противника, правый – не видел ничего.
Он попросту был стеклянным!
– Тсс! – произнес тот, и левый ус его нервно дрогнул. – Будь у вас, господин Гедеон, тысяча глаз, десять тысяч, сто, я бы все равно видел лучше своим одним! И хотя вы моложе меня, я всегда опережу вас на тысячу шагов!
– Не выдавай всех своих тайн, Себастьян, – усмехнулась г-жа Элизабет. – Не стоит. Тем более – господину Гедеону. Он только хочет выглядеть таким простаком.
На этот раз дрогнул правый ус слуги:
– Слушаюсь, моя госпожа.
За спиной Давида послышались шаги.
– Чемоданы готовы, – голос принадлежал одному из слуг-близнецов. – Выносить?..
Иллюзионистка обернулась в зал, кивнула:
– Да, пора. Через пять минут мы уезжаем.
Г-жа Элизабет взяла трость, что была прислонена к краю зеркала, подкинула ее, ухватила за тонкий конец так, что трость превратилась в изящную булаву.
– Прекрасное зеркало, не правда ли? – спросила она, глядя в глаза Давида. – Увидеть себя превратившимся в обезьяну – не каждому по силам. Когда-то художник Робер Валантен искусно потешил двор Матильды Ронвенсар с помощью такого зеркала! Правда, то зеркало было в его альбоме. Не слышали? – занятная история. Роберу пришлось уехать – уехать навсегда. Чтобы создать в снегах Восточной Европы блистательный триптих, который он назовет «Последняя Жатва»… А вот я решила взять трюк с зеркалом на вооружение. Судя по реакции зрителей – фокус оправдывает себя!
Она замахнулась, точно хотела ударить Давида, но грозная звериная морда из слоновой кости угодила ровнехонько в середину зеркала. С оглушительным грохотом оно раскололось, большими и крошечными осколками осыпалось на пол… В пустой раме теперь бледнел серый картон.
Клинок в руке Себастьяна подпирал подбородок Давида, тянул его вверх.
– Но ведь вы завоевали пространство и время! – хрипло процедил Давид. – У тебя… это получилось.
– У меня получается все, что я захочу, милый Давид, – проговорила женщина. – Опусти клинок, Себастьян… Наш гость будет вести себя смирно.
Медные усы Себастьяна нервно дрогнули, клинок уперся острием в дощатый пол сцены. Давид потер подбородок, посмотрел, нет ли крови.
– Ювелирная работа, – сообщил ему Себастьян и едва заметно, точно подтверждая слова, поклонился своей госпоже.
– Лучше подумай о другом, Давид, – продолжала г-жа Элизабет, – о чем я уже говорила: верил ли Некто, гордый и свободный, презревший власть Творца, что сможет покорить пространство и время? Верил ли он, что две эти субстанции в его власти? Или… боялся того неведомого, что зовется смертью? И что последует за ней? Ты должен был думать об этом! Размышлять, не спать ночами!
– Разве мое слово что-нибудь значит? – усмехнулся Давид. – Вы же и так знаете все мои чувства и мысли, госпожа Элизабет?
Она кивнула:
– Верно, знаю. Мне ведомы чувства и мысли многих людей. Лучших! Чем больше в человеке сил, которые он получил от природы, тем чаще он задается вопросом: почему же все так плохо устроено? Едва ты почувствуешь себя королем – твои силы на исходе. Ты сам наблюдаешь, как превращаешься в ничто. Вечное унижение – для всех поколений. Господь Бог любит издеваться над людьми – изощренно. Хлебом не корми. Если ты великий мудрец, то к концу жизни осознаешь, что не ведаешь и миллионной доли всех тайн, что существуют на свете. И тогда понимаешь: ничтожен! Не пытка ли это? Создав мировую империю, объединив народы, уже на смертном одре ты прочитаешь в лицах собравшихся вокруг тебя сыновей их ненависть друг к другу. И к тебе придет озарение: последний вздох – и всем твоим усилиям конец. Разве это не величайшая мука для того, кто был велик и силен, а главное – был способен осознать свое величие и силу? И вновь поймешь: ничтожен. Всю жизнь ты оттачивал искусство создания прекрасной музыки. Тебя нарекли гением. Но ты знаешь: главное – впереди. Все твои произведения – прелюдия, увертюра! Только теперь ты готов написать величайшую симфонию – ее голос уже тревожит твою душу! Симфонию, в которой все поколения услышат истинное дыхание Вселенной. Но никогда ей не быть написанной! Время посмеялось над тобой. Ты не успел даже понять: что же случилось. А сердце твое уже висит на тонкой ниточке – самой что ни на есть последней. И вот, захлебываясь горечью, ты пишешь реквием – самому себе. Вновь осознав: ничтожен! Хорошо еще, если успеешь написать этот реквием. Хотя бы первую часть! Видала я и другие повороты судьбы. – Г-жа Элизабет снисходительно покачала головой: – Я не говорю о тех, кто ведет жизнь овец или волков. С ними как раз все в порядке. Вся забота: набить желудок, оставить потомство и умереть. Я говорю о тех, кто велик. Кто отличается от большинства. Кто пожелал бы лучше не родиться на свет, чем вести презренную, примитивную жизнь. Кто может разжечь в себе такой огонь, который не вынесло бы ни одно другое сердце. Я говорю о том Некто, «гордом и свободном, презревшем власть Творца». Потому что он-то подумал: а не рискнуть ли мне? Все равно все закончится одним: достанет Создатель из под белой мантии луковицу часов, крышка откроется; Создатель взглянет на циферблат, неодобрительно покачает головой, постучит желтым ногтем по стеклышку: «Пора, господин Некто, собирайтесь! Сейчас я вытряхну из вас все ваше величие. И станете вы еще одним примером моего несравненного могущества. И ничтожества человеческого». Так не стоит ли такая концовка одного рискованного шага?