Пантера Людвига Опенгейма, стр. 28

Очень скоро на ладонь Вазионари лег старый-престарый деревянный футляр, украшенный миниатюрой.

– И прошу вас, будьте осторожны, – сказал художник, бережно кладя перед гостем свое сокровище.

– О, не беспокойтесь! – улыбнулся Давид, внешне стараясь оставаться невозмутимым.

Но сердце его бешено заколотилось, едва он открыл деревянный футляр и вытащил разбухшую от ветхости древнюю колоду. Лица, проходившие мимо него, были как две капли воды похожи на лица с новой колоды. Вот дама треф – милашка с голубой розой в тонких пальчиках. Румяный бубновый валет, так и не пригодившейся ему в злополучной игре с Цезарем Мауросом. То, что он искал, оказалось почти в самом конце. Дама пик! Смуглое лицо Лейлы, обрамленное высоким париком.

Ее улыбка, глаза…

– Однако, господин Гедеон, я не предполагал, что игральная карта способна так преобразить человека! – усмехнулся Вазионари.

– Скажите, – проговорил Давид, – вы верите в то, что одно и то же лицо имеет способность возвращаться?

– Почему бы и нет, – откликнулся тот. – Кровь – штука непростая. И в наше время может всплыть лицо Фридриха Великого! – Он внимательно поглядел на молодого человека. – Вы встречали женщину, похожую на эту?

– Возможно, – тихо проговорил Давид. – А где, вы думаете, могли быть изготовлены эти карты?

– Этого я не знаю, – ответил художник. – Настоящий их футляр утерян. Возможно, они напечатаны здесь, в Жероне. А может быть, и нет. В нашем городском музее есть один специалист. Когда-то он хотел стать художником, но для этого у него не хватило таланта. Личная драма доконала его. Он стал прекрасным искусствоведом, книжным червем, хранителем древностей. Скарлен – добрый старик, хоть от него и не добьешься ни одного хорошего словечка! Он чихает от пыли, боится и ненавидит свет, как самый древний крот, потому что живет в своем музее. За эту карту, молодой человек, я возьму с вас залог – тысячу наличными. Без нее моя колода потеряет ценность. Так что не обижайтесь. Музей в десяти минутах ходьбы отсюда.

2

– Что? От кого? От Вазионари? От этой бездари?! Гоните его прочь, немедленно… Впрочем, подождите, пусть войдет.

Старческий, полный неприязни и раздражения голос Давид услышал, стоя в темном коридоре музея – холодном и мрачном, с потолками такой высоты, что, казалось, каждый, кто попадал сюда, оказывался на дне глубокого колодца.

– Итак, сударь, что вам от меня нужно? – едва Давида провели в кабинет, спросил его старик с морщинистым вздорным лицом, в засаленном сюртуке и нарукавниках. Архивариус стоял над фолиантами и журналами, завалившими его стол, подбоченясь, высоко задрав правую бровь. – Говорите же, у меня мало времени!

Перед стариком легла старинная карта.

– Господин Вазионари сказал, что кроме вас никто не сможет определить время и место ее изготовления.

Подозрительно поглядев на гостя, старик взял подвижными, словно у мальчишки, пальцами кусочек картона.

– Этой карте приблизительно сто двадцать лет, молодой человек. Может быть, чуть больше. Видите вот эту золотую краску? Даю голову на отсечение, печаталась она не в Жероне. Здесь такого оттенка сроду не было. Я хорошо знаю местную печать и ее палитру. Скорее, эта карта родом из Галикарнасса. Постойте-ка…

Старик подошел к стеллажам, забрался по лестнице в пять ступеней на верхнюю площадку, обратив к Давиду всклокоченный седой затылок и тощую спину в обветшавшем сюртуке.

Наконец он зацепил пальцами толстый корешок и вытащил объемистую книгу. Старик полистал ее и запихнул обратно. Со вторым и третьим фолиантом случилось то же самое. С четвертым старик спустился на землю и подошел к столу.

– Смотрите, – сказал он, поманив Давида пальцем. – Это Вергилий, Галикарнасс, 1788 год. Издательство «Королевский двор». Присмотритесь к заголовку. А теперь взгляните-ка на это золото, – желтый ноготь старика заскользил вдоль сверкающего шитья на платье дамы пик. – Видите? – Он тут же достал из ящика стола лупу и для пущей верности ткнул линзой, оправленной в кость, в то и другое золото. – Оно так же отливает изумрудным, как и шитье на платье вашей красотки.

Давид оживленно кивнул.

– Голову даю на отсечение, что это Галикарнасс, – проговорил старик. – Только зачем вам все это?

– Мне хотелось бы узнать об изображенной на карте даме. О ее… прошлом. Если, конечно, это возможно?

– Возможно другое, молодой человек, что ваша дама – плод художественного воображения. Вам бы следовало побеседовать на эту тему с самим художником, да вот, боюсь, он умер лет сто назад! Но если у вас есть желание и возможность тратить на свои фантазии деньги и время, я могу вам посоветовать в Галикарнассе одного человека. Это мой старый товарищ по академии – Феликс Грумм, один из братьев-близнецов. Я дружил с обоими. Феликс опередил Астольфа на одну минуту – и так и остался первым во всем! Великолепный эрудит. Профессор Академии художеств. Поезжайте к Феликсу Грумму – вы развеселите его куда больше меня!

3

И вот теперь он подъезжал к столице. Давид не был здесь почти шесть лет. Это был город, где он родился, где прошло его отрочество и началась юность; где умерла раньше срока его мать; где он не успел завести друзей, а может быть, просто не сумел их сохранить.

И где для родного отца он стал едва ли не врагом.

Он боялся, что на перроне родного города голова его пойдет кругом. Так оно и случилось! Весна осыпала каштаны молодой листвой, в которой уже утопала столица. Свежий, благоуханный, терпкий воздух весны забрался Давиду в глотку, сделав ее непривычно тесной. И в конце концов заставил молодого путешественника вытащить из портсигара папиросу и закурить.

Зайдя в привокзальный ресторан, заказав обед и бутылку вина, Давид больше часа просидел у большого, раскрытого настежь окна. Он слушал тревожные гудки паровозов, чинно вползающих из пригорода в столицу, смотрел на полный суеты уголок города, примыкающий к вокзалу, на ясное майское небо, редкие облака…

Академия художеств, где занимал профессорскую кафедру Феликс Грумм, была в старом городе – в десяти минутах ходьбы от дома Давида. Попав в утренний круговорот знакомых улиц, Давид вспомнил мать. Женщина с волосами угасающего золота, она была прекрасна, – только повзрослев, он по-настоящему понял это. Он хорошо помнил, как незадолго до сна мать всегда сидела перед зеркалом в одном из своих пеньюаров – открытом, воздушном; улыбаясь отражению Давида, она расчесывала свои волшебные волосы. И ему, глядевшему на ее матовые плечи, казалось, что он слышит, как опадают листья… Она умерла от воспаления легких через три года после того, как однажды сказала мужу, что не любит его и никогда не любила. Давид помнил, как дом их с того дня разделился на две половины. На одной звучала музыка – почти всегда Шопен, на другой… Эту половину с тех самых пор Давид избегал. Там тикали часы, отец, еще более замкнутый и нелюдимый, сидел за своим столом и что-то считал. Но однажды, проходя мимо его покоев, Давид услышал то, что раньше никогда не слышал и что показалось ему страшным – сдавленные рыдания…

И теперь, минуя знакомые бульвары и дома, он не мог не думать об отце. Он собирался объясниться с ним в письме, когда уходил из дома. Но в тот день, когда все еще спали, он оставил только записку, где было несколько слов: «Я не вернусь. Прощай». Сколько раз он хотел написать, оставить свой адрес, который бесконечно менялся, но всякий раз откладывал. Одна мысль, что после той ссоры, после всех сказанных ими друг другу слов, отец откроет его письмо, пугала его. Но другая мысль была еще страшнее: приехать, встать перед ним – вот так, сломав преграду времени и расстояния – и увидеть его глаза… Давид чувствовал, что для этого у него никогда не найдется сил…

4

Элегантный Феликс Грумм, одетый в костюм с иголочки, выслушал его с любопытством.

– Ваше дело кажется мне забавным, – сказал он поставленным баритоном, словно всю жизнь пел в опере. – К тому же я с удовольствием услужу старику Скарлену. Что тянуть, давайте-ка мне вашу карту!