Тот, кто меня разрушил (СИ), стр. 22

Макс несётся на бешеной скорости. Я пытаюсь его успокоить, но получаю в ответ только укоризненный взгляд.　

— Всё-таки хорошо, что вы друг друга терпеть не можете, — вдруг усмехается Дима. — Из вас вышли бы хреновые родители.　

— Фиговые, — автоматически поправляю я, и тут до меня доходит, что именно он сказал.　

— Почему? — неожиданно спрашивает Макс.　

Ошарашенная, я пытаюсь разглядеть его лицо в зеркале заднего вида, а Дима хихикает, явно довольный тем, что дядя задал этот вопрос.　

— Забыли напоить ребёнка, а теперь ещё и в аварию попадём на такой скорости, — смеётся он.　

— Ребёнок! — фыркаю я и напеваю мелодию из «Шрека». Макс снижает скорость и молчит.　

**********　

Макс несёт Диму на руках, спешит, а я бегу следом. В приёмном отделении мальчика сразу узнают, и я не знаю, хорошо это или плохо. Через десять минут он уже сидит у компрессорного ингалятора, а мы с Максом стоим рядом, как виноватые родители. Нам не хватает места, слишком тесно, слишком близко. Наше прошлое не умещается в крохотном лечебном кабинете.　

Дима довольно щурится, глядя на наши виноватые лица. Врач открывает дверь и разглядывает нас, как будто решая, кому не место рядом с ребёнком.　

— Это — Лара и мой дядя, — жизнерадостно объявляет Дима. Его явно развлекает наше вынужденное приключение.　

— Здравствуйте, Лара и дядя, — улыбается врач. — Как только процедура закончится, я осмотрю Диму как следует, но предупреждаю заранее — до утра мы его не отпустим. На всякий случай.　

Макс не находит себе места, в буквальном смысле. В кабинете слишком тесно.　

— Пойду узнаю про отдельную палату, — говорит он мне. МНЕ. Он МНЕ отчитывается.　

— Хорошо.　

Дима закатывает глаза и хихикает, глядя на наши неловкие расшаркивания.　

Врач пытается расшифровать ситуацию. Приходится пояснить, что я — медсестра, помогающая во время болезни бабушки.　

— О, понимаю! Не волнуйтесь, мы позаботимся о Диме. Можете идти.　

Вот так, запросто, врач отпускает меня, а я стою, взявшись за дверную ручку, не в силах её повернуть. Дима не смотрит на меня, но стискивает край стола так сильно, что побелели суставы.　

Полчаса назад мы попрощались, а теперь снова вместе, сильнее и ближе, чем раньше, слушаем пыхтение ингалятора.　

— Или останьтесь, — мягко говорит врач, читая мой потерянный взгляд.　

Я остаюсь, и мы с Димой выходим в комнату ожидания. Я беру детские книжки из неровной стопки и читаю вслух. Сказки для маленьких, детские истории. Других нет. Дима закатывает глаза и притворяется, что не слушает, но я чувствую, что ему это нужно. Иногда ему необходимо быть просто ребёнком, которому читают сказки, которого держат за руку.　

Повинуясь инстинкту, он доверяет мне свою слабость. Прижимается щекой к моему плечу и искренне шепчет: — Надеюсь, что маленькой Ларе станет лучше.　

Он дышит спокойно, ровно, и только блестящие глаза и осунувшееся лицо выдают, что сегодня что-то пошло не так.　

Особой популярностью пользуется книжка «Ты и твой первый горшок». Я читаю её три раза подряд, но останавливаюсь всякий раз, когда Дима смеётся слишком сильно. Прижавшись, он накручивает на палец мои волосы, и моя душа плачет, болеет грядущим расставанием.　

Макс заходит в комнату ожидания, и к нему обращаются все взгляды. Он слишком неуместен в этом крохотном мире игрушек, детских домиков и колясок. Как Годзилла***, ступающий по небоскрёбам.　

Он что-то быстро говорит медсестре и поднимает Диму на руки. Не успев высвободить пальцы, тот дёргает меня за волосы, и я падаю за ним, неловко размахивая руками. Макс подхватывает меня, и мы стоим все вместе, обнявшись, как семья. Самая невозможная в мире семья.　

Я подавляю в себе панику, стараюсь двигаться плавно, не пинаться в животном ужасе, чтобы не напугать детей. Отстраняюсь с резиновой улыбкой на губах, и мы идём в платную палату.　

«Всё хорошо, — твержу я себе. — Ничего не случилось».　

Только это не так. Я вру.　

Клянусь, Макс провёл губами по моему лбу.

**********

Мы не обсуждаем, почему я осталась, моё присутствие на удивление естественно. Себе я сказала, что не могу оставить больного ребёнка. Остальные причины, если они и есть — вне кадра.　

Диме досталась светлая, двухместная палата. Вторая кровать свободна. Макс поворачивает её к стене, и мы садимся на разных концах. Ждём, пока Дима устроится, потом включаем телевизор. Тупо смотрим мультики, остывая от событий дня. Макс звонит Людмиле Михайловне и рассказывает о поездке на косу. О больнице — ни слова. Смотрит на меня вызывающе, ждёт осуждения, но я согласно киваю, и у нас появляется общая тайна. Это мне не нравится.　

Потом Макс уходит за едой, а мы с Димой отправляемся на рентген. События сменяются так быстро, что я не успеваю думать. Забываю бояться. Макс приносит много еды, слишком много. Похоже, что он хватал с полок всё, что попало, не глядя, но я не прикасаюсь к покупкам. Выхожу прогуляться и перекусываю в маленьком кафе напротив больницы. Потом забегаю в магазин и, в качестве жеста если не примирения, то сосуществования, покупаю зубную пасту и три щётки. Возвращаюсь, кладу их на тумбочку и замечаю, что Макс считает их взглядом. Удивляется, снова проверяет, а потом смотрит на меня.　

— Это — всего лишь зубная щётка, — огрызаюсь я. Если б я знала, что Макс воспримет зубную щётку в качестве голубя мира, я бы обошлась без неё. К счастью, Дима не обращает внимания на нашу почти-перепалку.　

Пока Дима засыпает, я стою у окна, притворяясь, что смотрю фильм про мою жизнь. Не верю ни одной сцене, как ни кинь. Все события и повороты кажутся нереальными, вымученными режиссёром, и мне необходимо вклиниться в это безобразие и силой воли повернуть ход моей жизни. И я это сделаю, обязательно, я уеду из Анапы как можно скорее. Только вот почему меня одолевает уверенность, что я упускаю что-то важное?　

Одинокий фонарь покачивается на ветру усталым колокольчиком. Макс сидит так тихо, что я оглядываюсь в надежде, что он ушёл.　

— Я здесь, — раздаётся из темноты, и я киваю в ответ. Поцеловав Диму в прохладный лоб, сажусь на вторую кровать, на самый край. Подобрав ноги, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Всего на секунду, но даже не успеваю помолиться о спасении от кошмаров, как засыпаю.　

Просыпаюсь в три утра, в моё излюбленное время, но без крика. Всего лишь затекла рука. Обнаруживаю себя лежащей на боку лицом к стене, подобрав колени к груди.　

Я лежу? А где Макс?　

Осторожно оглядываюсь за спину и вижу его, тоже лежащего на боку. Он устроился как можно дальше от меня, почти свисая с кровати, чтобы не притронуться, не побеспокоить. Чтобы не помешать мне его ненавидеть.　

Два согнутых тела на одной постели. Как две запятые друг за другом. Досадная опечатка, сразу бросающаяся в глаза.　

Моим первым порывом было вскочить и выбежать из палаты или, в крайнем случае, лечь в ногах у Димы, но я заставила себя пересилить панику. Обняла колени, расслабилась и тут же услышала за спиной долгий выдох.　

Всё это время, пока я решала, что делать, Макс не дышал.　

**********　

— На снимках лёгкие без изменений, но раз у Димы поднималась температура, то закончим курс антибиотиков. Я бы подержала Диму здесь, но знаю, что вы — медсестра. Сами понимаете, в больнице можно подцепить всё, что угодно, так что выбор за вами. — Вспомнив, что я — не член семьи, врач повернулась к Максу. — Могу отпустить Диму домой, но только под бдительное наблюдение.　

— Домой-домой-домой, — весело заскулил Дима. — Пожжжаааалуйста! Ларочка — красавица, совсем не инопланетянка, возьми меня домой!　

— Тебе стоит поговорить с дядей, — возражаю я. Удивляюсь спокойствию своего голоса. Меня так глубоко засосало в эту ситуацию, что от страха ноют зубы.　

— Но ведь за мной будешь ухаживать ты, а не Максик! — спорит Дима, повиснув на моей руке.