Тот, кто меня разрушил (СИ), стр. 21

Сверху мир кажется нарисованным. Море подвижное, юркое и такое живое, что кружится голова. Дима болтает ногами, ударяя Макса по бокам, обнимает его за шею и напевает песню. Из «Шрека». Потом мы спускаемся вниз, наперегонки, и падаем на песок. Макс снимает очки от солнца, вытирает пот со лба и смотрит на моё колено, на шрам в форме полумесяца. А я существую вне этого мира, в параллельной вселенной, где все мы — просто люди, случайно встретившиеся на пляже. Отдышавшись, открываю глаза, потому что вокруг слишком тихо. Макс смотрит на меня, растерянно и жадно. Очень странное сочетание эмоций, сбивчивое, сильное. Как будто он потерял себя в неожиданном порыве. Дима сидит у моих колен и удивлённо переводит взгляд с меня на него.　

Откатившись в сторону, я поднимаюсь на ноги, и Макс тут же извиняется, хотя и не ясно, за что. За взгляд? Покручивая в руке сигарету, отходит в сторону воды, и мы с Димой остаёмся одни.　

— Тебе не нравится мой дядя, — констатирует он и ершится, готовясь стать на защиту Макса.　

— С чего ты решил? — снова опускаюсь на песок, впитывая сухое тепло.　

— Ты ведёшь себя странно, не так, как другие девушки. Они хихикают, заигрывают, улыбаются, а ты вообще с ним не разговариваешь и хмуришься.　

Внезапно возвращается Макс, смятая сигарета в руках. Видимо передумал курить или решил подслушать наш разговор.　

— Я не знал, что ты куришь, — осуждающе говорит Дима.　

— Я вообще-то не курю.　

Макс опускается перед Димой на корточки, снимает очки и поправляет его кепку.　

— Слушай, ты уже большой парень и должен кое-что знать. Однажды, много лет назад мы с Парой были знакомы. Я очень плохо с ней поступил, поэтому мы не можем быть друзьями.　

— Так попроси прощения! — голос Димы неестественно высокий, на грани слёз, как будто он догадался, что речь идёт о чём-то таком, что ему очень, очень не понравится.　

— За то, что я сделал, не прощают.　

— Простить можно всё! Ты же простил мою маму за то, что случилось в горах! И я тоже простил, — уверяет Дима, всё ещё тоненьким голоском ребёнка.　

— Пару… — Макс бросил на меня косой взгляд, как будто ожидая, что я прикажу ему замолчать, — Пару похитили, а я её не спас.　

— Похитили? — шепчет Дима, тревожно оборачиваясь на меня в надежде, что слова Макса — странная шутка. Наткнувшись на мой неживой взгляд, он снова обращается к дяде: — Но ведь ты хотел её спасти, да? Скажи, что хотел!　

Надо отдать ему должное, Макс не врёт.　

— Я мог её спасти, но не спас.　

И тогда Дима задаёт мне самый сакраментальный, самый убийственный вопрос.　

— И что дальше? Что с тобой случилось?　

Это — слишком большой вопрос, чтобы уместиться в моих мыслях. Слишком чудовищный для обласканного солнцем пляжа, да и для всей моей жизни.　

Щурюсь, сомневаюсь, но выпускаю из себя правду.　

Нормальные люди не говорят детям такие вещи, но Дима — не совсем ребёнок, а я далека от нормальности. Да и Макс, судя по всему, тоже. Поэтому я говорю правду. Ласкаю её на языке, посасываю, как шоколадный батончик, а потом выпускаю наружу.　

— Меня никто не спас.　

— Никто. — Дима пробует это пустое слово на вкус, и оно ему не нравится. Совсем. Думаю, что он благодарен, что я не дала более развёрнутый ответ, потому что он прячет взгляд и неловко тыкает пальцем в песок. Догадывается о том, что именно осталось несказанным. — Ты всё ещё… похищена?　

Я выдаю неестественный смешок, но Дима меня не слушает.　

Он смотрит на Макса распахнутым, голубым взглядом, умоляя мне помочь. Святая наивность!　

— Твой дядя не может мне помочь. Теперь уже не может, — честно говорю я, поглаживая мальчика по предплечью. Дима отдёргивает руку, злится, что я скрывала от него настолько невообразимую тайну.　

— Поэтому ты кричишь… — начинает он, но вспоминает, что обещал держать мою тайну в секрете, и прикусывает губу. — Почему ты сразу не сказала, что знаешь моего дядю?　

Макс пытливо смотрит на меня. Радуется, что отвечать не ему, а мне, хотя он сам завёл этот разговор.　

— Потому что это не имеет никакого отношения к нашей дружбе, — неубедительно говорю я, но Дима отторгает это объяснение.　

— Имеет! — обижается он. — Макс — мой дядя, и если он тебя обидел, то должен извиниться!　

— Дима, я не думаю, что… — Снимаю очки и уничтожаю Макса взглядом. — Мне не нужны извинения.　

Вру, давлюсь словами, предаю себя. Восемь лет неописуемых мучений, преданные одной фразой. Но что ещё можно сказать ребёнку? Что я желаю его дяде мучительной смерти, хочу расцарапать его лицо и извести душу?　

— Лара! — торжественно объявляет Дима, поднимаясь с песка. — Тебе не обязательно мне платить, мне нравилось с тобой гулять. Но я больше не смогу быть твоим гидом.　

Я наклоняюсь вперёд, чтобы разглядеть лицо Макса, ищу на нём торжество и облегчение. Но очки снова скрывают правду, и я отступаю, сжимаюсь, как побитая собака. Меня только что выгнали из Анапы. Дима сделал быстрый и правильный выбор, он отверг меня за неискренность, и теперь я могу без зазрения совести ехать дальше. Могу прожить оставшуюся жизнь, старательно избегая слова «катарсис».　

Что ж…　

Я вытягиваюсь на песке и достаю деньги.　

— Ты был отличным гидом, самым необычным и забавным. Спасибо. — От приторной улыбки сводит скулы. Кладу деньги на его колено и ненавижу себя за неискренность перед единственным человеком, мнение которого меня волнует. Очень.　

Дима смотрит на деньги и часто моргает, и тогда я неловко пытаюсь перевести тему.　

— Хорошо, что твоей бабушке уже лучше. Когда её отправят на реабилитацию, вы сможете увидеться. Ты ведь соскучился, да? — Повторяю «да» несколько раз, надеясь, что Дима подхватит эту тему, но он таращится на деньги и молчит.　

— Я устал, — выдаёт он, наконец, потом поднимается с песка и даёт знак следовать за ним. — Я хочу домой.　

Мы с готовностью идём следом, перешагивая через полотенца, игрушки и газеты. Я ловлю себя на мысли, что никогда не смогу ненавидеть Макса сильнее, чем в этот момент. Самое неприятное — то, что он прав: наша дружба с Димой всё равно должна закончиться, так почему бы не сейчас и почему бы не на правде. Макс поступил почти благородно: он сказал племяннику правду, и от этого у меня во рту появляется привкус желчи.　

Я ненавижу то, что он прав.　

Когда мы садимся в машину, Дима молча откидывается на сидении и закрывает глаза. Не успеваем выехать с парковки, как он кашляет, всего пару раз, но при этом морщится. Провожу рукой по его вспотевшему лбу и достаю пакет с ингаляторами.　

— Дима! Почему ты ничего не сказал?! — мой голос гремит, как жестянка. Макс снова паркуется и, выскочив из машины, открывает дверь и смотрит на племянника.　

— Мне было весело, не хотелось всё портить, — вяло объясняет тот. В пакете с ингаляторами я замечаю две полные бутылки воды.　

— Дима! Когда ты в последний раз пил?　

— Не помню.　

Пытаюсь открыть бутылку, но потные руки скользят, и Макс выхватывает её, на секунду касаясь моих пальцев. Это неожиданно и неприятно, и мы смотрим друг на друга, как будто оценивая нежелательный контакт. Оба остаёмся недовольны.　

Дима жадно выпивает полбутылки, я пересаживаю его поближе к себе, и мы делаем дренаж и гимнастику. Похлопываю по рёбрам, он наклоняется, откашливается, благодарно кивает.　

— Что я могу сделать? — спрашивает Макс с такой тревогой в голосе, что я приказываю себе забыть, кто он такой на самом деле.　

— Будем надеяться, что это из-за обезвоживания. На жаре и без жидкости Диме трудно откашляться. Но всё равно поедем в больницу, там сделают ингаляции посильнее.　

Макс благодарно кивает, радуется, что может хоть чем-то помочь. Сесть обратно за руль и гнать, гнать, гнать.　

Дима приканчивает бутылку и устраивается на моём плече.　

— Мне лучше, — сопит мне в руку. Дышит часто, но ничего страшного.　

— Поехали! — командую. — И включи кондиционер на пару минут. Слишком сухой воздух — это плохо, но в машине невыносимая жара.