Невеста для гея (СИ), стр. 47

Но вопреки моим ожиданиям Ник открыл заднюю дверь и положил букет на сидение. Не мне.

— Кому букет? — спросила я, теряясь в догадках.

— Узнаешь.

— Девушке? — не унималась я.

— Я не дарю цветы девушкам. Цветы той, кого люблю, — нехотя ответил Ник.

— Что же ты даришь девушкам? — спросила я, проигнорировав вторую часть ответа Ника.

— Золотые цацки, дорогие духи, — усмехнулся Ник.

— С тобой, оказывается, выгодно встречаться, — съехидничала я.

— Ты бы стала? — Ник с улыбкой посмотрел на меня.

Впервые в жизни не найдя, что ответить, я хмыкнула и отвернулась к окну.

Предпочитая больше не смотреть в сторону Ника, я таращилась в окно и пыталась понять, куда мы едем, но дорога была мне незнакома. Наконец мы подъехали к кладбищенской ограде, и машина остановилась.

— Только не говори, что ты собираешься меня добить, закопать и возложить цветы.

Ник укоризненно посмотрел на меня:

— Том, мне кажется, что твоя болезнь нехило поразила твой мозг. Не неси чепуху. Мы приехали, пойдем.

Ник забрал букет, достал из багажника бутылку с водой, и мы пошли по направлению к воротам. Я не люблю кладбища: они напоминают мне, что итог у всех один. Не люблю смотреть на могилы, ухоженные или заросшие сорняками, на фотографии на памятниках, с которых смотрят молодые, старики и дети. Ник шел впереди по узкой тропинке между могилами. Я шла за ним, стараясь смотреть вперед на его широкую спину. Вдруг Ник резко остановился, я чуть не врезалась в него.

— Мы пришли, — тихо сказал он, сворачивая к низенькой светло-голубой оградке.

Возле гранитного памятника росла невысокая березка, справа был металлический стол с лавками, выкрашенный той же краской, что и оградка. Войдя я остановилась в нерешительности, а Ник подошел к памятнику, провел рукой по фотографии, будто гладя, что-то сказал так тихо, что я не расслышала, потом поставил цветы в вазу, налив туда воды из прихваченной с собой бутылки.

— Это моя бабушка, — бесцветным голосом пояснил Ник. — Прошло почти восемнадцать лет, а мне до сих пор больно. Конечно, не так сильно, но до сих пор ощутимо.

С фотографии смотрела пожилая женщина с волевым лицом, красивой укладкой, ничем не похожая на деревенских бабушек в цветастых платочках.

— Ты похож на нее, — чтобы не молчать, сказала я.

— Неправда. Но спасибо. Она была единственным человеком, который любил меня по-настоящему. И я ее любил и до сих пор люблю.

Ник стоял чуть сгорбившись, на его лице не было ни малейшего намека на былую уверенность и самодовольство. Только скорбь. Я подошла ближе к Нику и встала рядом, подавляя внезапный порыв обнять его.

— Давай посидим немного, — предложил Ник и указал головой в сторону стола.

Ник сел на лавку, поставив локоть на стол и упершись лбом в ладонь, и сидел молча, прикрыв глаза. Я села на лавочку напротив и тоже молчала.

Наконец, Ник убрал руку от лица и посмотрел на меня.

— Прости, не стоило мне тебя сюда тащить. Просто мне всегда здесь не по себе. Я всегда хожу сюда один, каждый раз, как приезжаю домой. А сегодня у бабушки день рождения.

— А почему ты не ходишь с семьей?

— Лучше бы они вообще сюда не ходили, — злобно сказал Ник.

Видя мое удивленное лицо, Ник пояснил:

— В позапрошлый родительский день, мои родственники переплюнули сами себя. Поминальный обед перерос в пикник среди могил с выпивкой, застольными песнями и веселыми разговорами. Ты же видела моих родственников.

— А мама? — я не могла себе представить, чтобы Татьяна Николаевна поощряла такое.

— Мама молчала. А я не выдержал и сказал всем, что об этом думаю. С тех пор я предпочитаю бывать здесь сам.

— Мне тоже никогда не нравилась традиция устраивать застолье среди могил, — призналась я. — В нашей семье так не принято.

— Кто у тебя похоронен?

— Бабушка, мамина мама. Она умерла, когда мне было семнадцать. Мама чуть с ума не сошла. Мы до последнего надеялись, что она выживет. Знаешь, что страшно? Первое, что приходит в голову, когда я думаю о ней -самое страшное воспоминание — бабушка в палате реанимации, подключенная к аппарату вентиляции легких, с катетерами везде, где только можно. Аппарат так гудел, так страшно гудел, — я почувствовала, что на глаза навернулись слезы, и замолчала, пытаясь взять себя в руки.

— Эй-эй, тише, тише, — Ник протянул руку и коснулся моей ладони. — Пойдем отсюда. Все-таки я зря тебя сюда привел.

Ник еще что-то говорил, но я не слышала, перед глазами стояла палата реанимации, с покрашенными белой краской стенами и шумом аппаратов вентиляции легких. Страшно умирать долго, страшно, когда сознание не угасло, а тело не подчиняется тебе, страшно знать, что из этой палаты ты уже не выйдешь, страшно умирать одному на больничной койке, и даже не одному, а по соседству с такими же как ты, умирающими, тоже страшно.

Когда мы подошли к машине, я поняла, что Ник держит меня за руку. Я даже не заметила, когда он успел взять меня за руку, и не помнила, как мы дошли назад. Да уж, просчитался Ник с выбором группы поддержки, невесело подумала я.

— Хочешь, я покажу тебе свое любимое место? — спросил Ник, отпуская мою руку. — Это здесь, недалеко.

Я кивнула. Да что я вообще творю сегодня? Ник прав, из-за болезни мозг работает с перебоями. Ник довольно улыбнулся и повернул ключ зажигания.

Машина выехала за город, свернула с трассы и остановилась у лесополосы.

Я вышла, думая, что Нику ничего не стоит сейчас воспользоваться моим не самым адекватным состоянием, и тут же укорила себя за это.

— Пойдем, — громко окликнул меня Ник, видя, что я опять в прострации, и протянул мне руку. Я послушно взяла его ладонь, посчитав, что после того, как я шла с ним за руку на кладбище, артачиться не имеет смысла. Минуя деревья, мы подошли к высокому берегу, круто обрывающемуся вниз. Ник подвел меня к теряющейся в траве каменистой тропке и помог спуститься. До линии моря была небольшая галечная полоса. Дойдя до самой кромки моря, Ник выпустил мою руку и присел на камни. Я опустилась рядом с ним, касаясь его плеча своим плечом. Я сегодня прибабахнутая, мне можно. Левой рукой Ник поднимал мелкие камешки и швырял их в набегающие волны.

— Ты сказал сегодня, что подаришь цветы только любимой женщине. Не поверю, что у тебя ее нет, — сказала я, глядя как желто-оранжевое закатное солнце окрашивает скалы в золотистый цвет. И тут же пожалела, что эти слова сорвались с губ. Получалось, что я интересуюсь, есть ли у него девушка.

— Партнерша есть, — просто ответил Ник, и почему-то этот ответ меня задел.

— А мама, ей то ты даришь цветы?

— Маме нет. Я никогда не был ей нужен. Плод нежеланной беременности. Маме нужно было учиться, устроиться на работу, сделать карьеру, а тут такое горе! — Ник печально улыбнулся. — Отец работал днем на работе, по ночам дома, чтобы обеспечить семью. Меня растила бабушка, ну и Галя помогала ей.

Все это было сказано с такой щемящей болью, что я накрыла его ладонь своей. Пусть я пожалею о своей эмоциональной несдержанности завтра или через десять минут, важно, что сейчас, в данный момент, я считаю это правильным. Мне, девочке, выросшей в любви и заботе, было больно слышать такое.

— А теперь я стал разочарованием семьи, — продолжил Ник. — Все надежды должен оправдать Женя. И он пока успешно с этим справляется.

— Я не хочу больше обманывать ваших родителей, — прошептала я. — Если Женя скажет правду о том, кто он, его поймут.

— Не поймут, — уверенно произнес Ник. — Мама боится сплетен и пересудов больше всего на свете. То впечатление, которое производит семья на других, ей гораздо важнее того, что творится в семье на самом деле.

— И что же делать Жене?

— Либо стать натуралом и жениться, либо уехать куда подальше и жить так, как сам считает нужным.

— Так, как это сделал ты? Ты не скучаешь по семье?

— Моя семья, если не считать Галю, там, куда мы с тобой сегодня ездили, — я сжала его руку, а Ник смотря вдаль, на линию горизонта, продолжил: — Я всегда приезжаю сюда, после того, как навещу бабушку. Здесь красиво и спокойно, правда?