Отчуждение: точка контакта, стр. 11

– Он и сейчас держит тебя на прицеле. И в любой момент может нажать на спусковой крючок. Потому не рекомендую тебе, Магомет, делать резких движений.

В этот момент на связь вышел старший сержант Камнеломов.

– Товарищ старший лейтенант. Есть две человека. На склонах лежат. По обе стороны хребта. Мы с майором Медведем уже к ним подходим.

– Работайте. – дал я согласие, подправляя микрофон.

Эмир понял, что я общаюсь с кем-то по связи, и не с ним разговариваю. И потому вопросов не задавал. Прошло еще тридцать секунд, в течение которых не было сказано ни слова ни с одной стороны.

– Троица, я отработал, – сообщил Медведь.

– А теперь и я, – в тон командиру группы добавил Камнеломов. – Так по башке дал, что лопатку еле вытащил.

Дело было сделано без звука, как и полагается. Старший сержант и майор, видимо, общались между собой по персональной линии связи, потому я и не слышал их раньше. А в общую линию включились уже в самом конце, когда можно было передать сообщение мне.

– И можешь, эмир, на своих парней не надеяться. – озвучил я полученное сообщение.

– На каких парней? – Арсамаков сделал удивленное лицо.

– Которые на склоне лежали. Они так же там и лежат, только уже никогда не поднимутся. Ты их, как всех остальных, просто подставил, и выбросил, как отработанный материал, как тех парни, что лежат сейчас под тушей кабана. Их обгрызают красные волки, и клюют вороны, а ты даже не позаботился тем, чтобы похоронить своих людей. Это не по-людски, и именно потому, во-многом, я еще раз заявляю тебе, что уважения ты недостоин.

Он никак не показал своего неудовольствия или удивления. И не показал своего отношения ко мне. Выдержка у эмира была изумительная. Или просто долго переводил на язык, которым думал, услышанные слова. Пока я плотно не занимался английским, я думал, что мыслить и слушать – это, практически, одно и то же. По крайней мере, близко по скорости. Но потом убедился, что это не так. Скорость приходит только вместе с практикой. Тогда же понемногу начинаешь во время разговора и мыслить на иностранном языке. Но у Арсамакова за все последние годы, что он обитает в горах, практики разговора на русском языке, должно быть, было недостаточно. Наконец, он осмыслил сказанное мной, но отреагировал только на то, на что захотел отреагировать.

– Не я убивал этих людей на хребте.

– Но ты привел их сюда, чтобы убить меня и моих людей. И твои люди за это поплатились. Только ты опять бросил всех, и скрылся. Это тактика труса и подлеца. Такому человеку верить нельзя.

– Тем не менее, я прошу тебя мне поверить. Людям жить в этих горах. А их у нас пытаются отнять. Причем, отнять пытаются не люди, а какие-то мерзкие твари на восьми мохнатых лапах.

– Не прикрывайся заботой о людях. Я только что говорил тебе о том, как ты о них заботишься. Скажи уж откровенно, что сам ни на что не годен, и пытаешься найти единственный для тебя способ спасения – оказаться полезным федеральным властям.

– Если тебе не интересно, можешь со мной не говорить, – эмир сделал вид, что обижается. Мне, однако, было наплевать на его обиду. У него не было другого пути, кроме пути к сотрудничеству с нами. Был, конечно, другой – подставить руки, чтобы их связали за отсутствием наручников. Но этот путь эмира устраивал, думаю, меньше всего. Не устраивал он и нас, но Арсамакову об этом знать не следовало. Мы ведь и пришли в Резервацию с мыслью о том, чтобы поймать эмира, и заставить его работать на нас.

– Не я рвался с тобой поговорить, – сказал я то, что не соответствовало действительности. – Это твоя собственная вынужденная инициатива. Повторяю – вынужденная. Ты видишь в этом единственный путь к спасению своей шкуры. Мне, чтобы быть удовлетворенным, достаточно сейчас просто встать с камня, не побояться испачкаться такой грязью, и дать тебе в лоб. А потом связать тебе руки, и отправить тебя в СИЗО. На этом моя миссия может завершиться, и я поеду в отпуск. Но ты в СИЗО не хочешь. С одной стороны, это правильно, потому что хорошего там тебе ждать не приходится. Ты сам это знаешь. И пожизненное заключение на три года, которые ты в камере только и сумеешь прожить – дольше там редко кто живет, тебя не устраивает. И потому не строй из себя значительного человека, и говори, что хотел сказать, а я уже буду решать, интересные ли ты даешь сведения, и стоит ли с тобой связываться. А, самое главное, буду проверять, насколько тебе можно верить. Будь готов к проверке. Соврать у тебя не получится.

Эмир опустил в раздумье голову. Он, конечно, рассчитывал на большее. Он вообще мечтал о радушном приеме в обмен на сведения, которые готов был предоставить. По крайней мере, хотел бы получить то, о чем сказал:

– Какие у меня есть гарантии?

– Ты о чем, Магомет? Какие могут быть тебе гарантии?

– Гарантии безопасности.

– Я могу только дать тебе одну гарантию. Пока ты с нами, мы тебя бить не будем. По крайней мере, бить сильно и часто. Разве что, слегка, по утрам вместо зарядки. Это мое обещание. А остальные гарантии может дать только суд, каковым я не являюсь.

– То есть. Ты предлагаешь мне работать на вас, а потом меня арестуешь? Не понимаю, на что ты можешь рассчитывать с таким глупым предложением.

– Я тебе ничего не предлагаю. Ты сам пришел с этим предложением. Арестовывать я тоже не имею право. Это дело суда, если ты в курсе такого понятия, как уголовно-процессуальный кодекс. Я могу только осуществить задержание. И я его уже осуществил. Ты уже – мой пленник. И не тяни руку к автомату. Едва ты его коснешься, пуля снайпера проломит твой узкий глупый лоб. Красная точка лазерного прицела у тебя на лбу. У тебя лоб, я подозреваю, слабее, чем у кабана. На того пришлось потратить три пули. Тебе одной хватит. Пуля просто войдет в лоб, а выйдет через затылок. Сам, наверное, знаешь, какой величины бывает выходное отверстие – с тарелку.

Он потрогал свой лоб, где, конечно, не было никакой красной точки лазерного прицела, поскольку нас с ним здесь, на камнях, закрывала от снайпера гора кабаньего тела. Тем не менее, он, похоже, внушил себе, что чувствует тепло от лазера, и почувствовал его. И рука отдернулась от автомата, прислоненного к камню, на котором эмир сидел.

Я со своего камня спрыгнул, сделал два шага, взял его автомат, хотел вернуться на свой камень, но в этот момент увидел, в самом деле, красную точку у эмира на лбу. Ефрейтор Ассонов воспринял мои отвлеченные слова, как команду, сменил свою позицию, и взял эмира на прицел. В какой-то момент то ли снайпер пошевелился, то ли переместился в более удобное положение, точка дрогнула, и со лба переползла опять на глаз, что Арсамаков сразу ощутил, закрыл глаза, но руками не пошевелил, и не попытался закрыться от лазера ладонью, посчитав это движение опасным. Эмир не знал, насколько крепка нервная система у моего взводного снайпера, и побоялся, что любое его движение может быть расценено, как агрессия, и тогда пуля вылетит из ствола. А пуля калибра «восемь и шесть десятых миллиметра» запросто оторвет руку, которой эмир мог бы прикрыться. Я тоже, кстати, не знал, как Ассонов отреагирует на резкое движение Арсамакова, и потому посчитал его поведение разумным.

– Соображаешь. Так-то оно лучше. Рекомендую не шевелиться лишний раз, пока я не разрешу, я вытащил из автомата эмира затвор, сунул его себе в карман, а сам автомат отбросил в сторону. Без затвора он даже меньше, чем игрушка. Разве что, дубинка. В других автоматах, что остались на хребте после минувшего вечера, затворов тоже не было. Это первое, что делают мои солдаты после боя, чтобы не оставлять в горах оружие. Мало ли кто случаем подберет его. Горец с оружием в руках всегда опасен. Хотя, я слышал, здесь даже пастухи для защиты от волков носят не двустволки, как когда-то в советским времена, а «калаши». Надежнее. Но это горский, так сказать, колорит. Особенности местности, где оружия чрезвычайно много. Намного больше, чем его должно быть у мирных людей. Местная полиция пытается с такими явлениями бороться своими методами, но методы эти постоянно дают пополнение горным бандам в живой силе. По моему мнению, чтобы навести в Дагестане порядок, следует сначала разогнать по «местам не столь отдаленным» местную полицию, а потом уже вводить спецназ ГРУ – «вежливых людей»…