Путь Меча, стр. 59
Раньше, глядя на крону дерева бытия, я пытался рассмотреть по очереди каждый листок – как он выглядит. Теперь же я не замечал отдельных листьев, но видел листву – и слышал ее шелест, отдыхал в прохладе ее тени и листья были для меня единым целым.
Не листья, но листва.
Так бывает при Беседе. Все мелкое послушно отступает в сторону; все незначительное и потому способное отвлечь, отметается вихрем происходящего; сознание, память о прошлом, оценка настоящего, мечты о будущем – этого больше нет, а есть нечто сокровенное, поднимающееся из глубин подобно Треххвостому дракону Он-на... и этот дракон способен решать не раздумывая, поступать не сомневаясь и дышать ветром сиюминутного полной грудью.
Возможно, этот дракон и есть душа.
...Я Беседовал с Жизнью – узнав Смерть, я мог себе это позволить.
И мог позволить себе перестать быть мелочным.
Одного я не мог себе позволить – это перестать умываться.
И я пошел умываться.
Этим утром Кос, вопреки своей новой привычке, проснулся раньше меня, и, когда я спустился в харчевню, завтрак уже был на столе. Мяса мне с утра не хотелось, но ан-Танья словно предугадал мои желания: сыр, зелень, лепешки и крепкий чай. Как раз то, что надо. Кроме нас с Косом, несмотря на довольно поздний час, никого в харчевне не было – и я принялся жевать.
Закончив трапезу, я жестом подозвал длинноносого хозяина.
– А скажи-ка мне, любезный, здесь ли еще эта старуха... то есть Матушка Ци?
Вопрос был совершенно безобидный, но маленькие глазки нашего караван-сарайщика почему-то тут же забегали – причем в разные стороны.
– Нет, почтеннейший, нет, благородный господин, она на рассвете ушла – рано встала, поела, сказала, что расплатится в другой раз, и ушла.
Что-то непохож был наш хозяин на человека, с которым можно расплатиться в другой раз. Во всяком случае, без воплей и скандалов.
– Не сказала – куда?
– А она никогда не говорит.
– Так ты, любезный, ее знаешь?
– Ну вы спросите, благородный господин! Да эту старую ворожею... то есть Матушку Ци, конечно, каждый караван-сарайщик на Фаррском тракте знает. Раз в полгода непременно объявляется...
– Много путешествует, значит, – то ли спросил, то ли просто заметил Кос.
– Много? Да, почитай, только этим и занимается!
Далее продолжать разговор не имело никакого смысла – хозяин или ничего больше не знал, или не хотел говорить.
– Спасибо, – небрежно кивнул я, а Кос сверкнул монетой – и хозяин, поймав мзду на лету, понятливо исчез.
– Говорила – еще, мол, свидимся, – пробормотал я, ни к кому не обращаясь. – Ну что ж, может, и свидимся... Вот тогда и получишь, Матушка, свои записи обратно.
Потом я повернулся к ан-Танье.
– Мы тут немного задержимся.
– Зачем?
– Да так... выяснить кое-что надо. Пришла пора завязать более тесное знакомство.
Кос непонимающе поглядел на меня. Действительно, о каких выяснениях и знакомствах могла идти речь, если в караван-сарае кроме нас и хозяина, похоже, никого не осталось?
Впрочем, я-то знал – что надо выяснить и, главное, у КОГО!
Я неторопливо поднялся из-за стола – еще бы, после такого завтрака! – и прошел в нашу келью. Все еще недоумевающий Кос проследовал за мной.
Усевшись на низкую кровать, я аккуратно положил рядом с собой Дзюттэ и Сая Второго, и, глубоко вздохнув, взялся правой рукой за рукоять Единорога.
– А ты, Кос, – за миг до того обратился я к усевшемуся было на свою кровать ан-Танье, – бери-ка эсток и поупражняйся. Вон мой доспех на стене развешен – давай коли и представляй, что в доспехе – я. Или не я. И пробуй не останавливаться. Дескать, если я или не я в железе, то ничего страшного ни с кем не случится. Давай, давай, не стесняйся...
И – странное дело! – Кос послушно взял Заррахида и шагнул к стене, на которой висел доспех аль-Мутанабби.
А я тут же забыл о Косе, доспехе и Заррахиде, окунувшись вместе с Единорогом в разговор Блистающих.
На этот раз мои приятели решили сменить тактику, перейдя от кнута к прянику.
– Слушай, Вилорогий! – вещал Обломок. – Да ты у нас молодец! Можешь ведь, если захочешь! Так вчера душевно по-Беседовали, что просто...
Похвалы Саю явно нравились, а на «Вилорогого» он, видимо, решил не обижаться – и правильно, потому что тогда ему пришлось бы обижаться на Дзю через каждое слово.
Как мне в свое время – на Друдла...
– Понятное дело, могу! – хвастливо заявил польщенный Сай, и я неслышно расхохотался. – Если б еще Заррахидову Придатку руку левую, как надо, поставить, мы б вас тут по всему двору гоняли, как хотели! И тебя, Обломок, и Рога Единого, и Придатка вашего железнобокого! И посох этот дурацкий, с бубенцами...
Я чувствовал, что Дан Гьен с трудом сдерживается, чтоб не смазать пряник похвалы чем-то похуже арахисового масла; да и у Дзюттэ наверняка вертелась на кончике клинка очередная колкость, но, взяв определенный тон, надо было держать его до конца.
– Что же вы, все такие... герои? Ну, те, кто Шулму видал? – со скрытой издевкой, которую Сай, похоже, заметил, поинтересовался Единорог.
– Шел бы ты в ножны! – огрызнулся Сай. – Герои... Тебя б туда хоть на денек, небось сразу понял бы...
Он умолк, не докончив фразы.
И тут я не выдержал, а Единорог согласно звякнул, представляя себя в мое распоряжение.
– И вы решили сделать героями нас! – не спросил, а твердо отчеканил Я-Единорог. – Спасая нас от Шулмы, вы принесли ее сюда, чтобы и мы поняли...
– Да! – чуть ли не взвизгнул Сай, и тут до него дошло. – Кто это? Кто это сказал?! Это ты, Заррахид?!
Сай был весьма напуган, и я сообразил, что когда я говорю через Единорога, то у Дан Гьена сильно меняется, так сказать, голос – звучание, интонации, характер и все такое. Неважно, что он говорит он посредством совсем иных звуков, чем я – голос-то все равно меняется.
Как, наверное, и у меня, когда говорю не я, и даже не Я-Единорог, а Единорог-Я.
– Нет, – недоуменно брякнул эсток о мой доспех. – По-моему, это Единорог.
– А почему у него тогда голос такой?! – Сай не на шутку разволновался. – Он чего, перегрелся?
– А потому что это не я – верней, не совсем я – говорю, – сказал уже Единорог-Я. – Это говорит Чэн Анкор, тот, кого ты называешь моим Придатком.