Путь Меча, стр. 105
...И мы снова ехали, взбираясь все выше и выше, тропа становилась уже и круче, она вилась над обрывами, испуганно вжималась в скалы – мы двигались медленно, осторожно, опасливо, но мы двигались вперед.
Незадолго до полудня мы благополучно миновали перевал – и увидели.
Перед нами внизу – но не слишком далеко, потому что эти горы не были горами Сафед-Кух – скоплением черных угольев лежало то, что еще совсем недавно называлось деревней Сунь-Цзя. Вокруг пригоршни праха были разбросаны неровные желто-зеленые пятна полей и огородов, а еще дальше – но все равно клинком подать, если смотреть с перевала – до самого горизонта, выбеленного неумолимым солнцем, сколько хватало взгляда, простирались бурые и бесстрастные пески.
Кулхан.
Плохие пески.
И не просто, а очень плохие.
Деревня сгорела. Полностью. Дотла. Я и не знал, что поселение способно сгореть таким образом. От домов остались лишь почерневшие обвалившиеся остовы, которые неутомимый труженик-ветер уже наполовину занес песком. Из-под обугленных развалин кое-где выглядывали присыпанные пеплом кости и черепа.
Я все чаще просил Чэна убирать руку аль-Мутанабби с моей рукояти, чтоб не чувствовать за двоих тошнотворный смрад застарелой гари и паленого, разлагающегося мяса.
Он убирал руку – но это помогало мало. Совсем это не помогало.
Мы заставляли себя смотреть. Мы заставляли себя запоминать. И не отворачиваться. То, что было с нами до этой минуты, выглядело сейчас мелкой забавой. Чэну-Мне особенно врезалась в память яркая тряпичная кукла, которую огонь и ветер по неясной прихоти пощадили, и сжимавшая ее детская рука. Просто рука, без тела. Кукла, рука и ветер, играющий с горелым песком.
До сих пор у любого из нас была возможность выбора. Выбора пути, выбора между жизнью и смертью – другое дело, какой ценой! – выбора того или иного поступка. А какой выбор был у этого ребенка?!
Эту деревню – такой, какой она была сейчас – стоило сохранить. И возить сюда Блистающих, желающих научиться убивать.
Они научились бы.
И таких деревень стало бы много.
«Вот она – безысходность истины Батин», – подумал Я-Чэн.
Но вслух мы ничего не сказали.
...Ни одного Блистающего мы не нашли. Те, кого шулмусы и Дикие Лезвия не забрали с собой, были убиты и сброшены в колодец.
Прообраз священного водоема Желтого бога Мо.
Мы молча постояли над этой могилой, обнажившись – и двинулись прочь.
Вокруг нас сочилась пылью и страхом Шулма.
Отныне – Шулма.
– Куда они могли направиться?
Ножи Бао-Гунь не ответили. Взгляд знахарки Ниру не выражал ничего, губы плотно сжаты.
– Куда они могли направиться?!
Не сразу, но смысл вопроса дошел до них.
– Туда, – острие одного из ножей и правая рука Ниру указали на северо-запад, к невидимой отсюда границе песков Кулхан. – Если не задержались, осматривая окрестности.
– Почему именно туда?
Я уже понимал, что это еще не нашествие, а просто передовой отряд, который не двинется вглубь страны до подхода основных сил.
– В это время года в Кулхан можно войти и выйти только там. Левее – зыбучка. Справа – черный песок, кони собьют копыта.
– Даже подкованные?
– Подкованные – на день позже.
– Тогда – едем!
Кони с облегчением рванулись вперед – и вскоре бывшая деревня Сунь-Цзя скрылась за пологими холмами, поросшими редким клочковатым кустарником.
Ехали до самого заката.
Когда начало темнеть – разбили лагерь. Ни шуток, ни разговоров, ни Бесед. Люди молча поужинали и, выставив дозор, забрались в шатры.
Я лежал рядом с Чэном. Его правая рука покоилась на мне.
Мыслей не было. Только гулкая звенящая пустота – одна на двоих.
Сон долго не шел.
Потом пришел.
Тот самый сон.
А потом мы проснулись.
...Заррахида с Саем, равно как и Коса, в шатре не было – мы с Чэном отыскали их снаружи, где они предавались обычному занятию: оба Блистающих (Сай уже понемногу начал перенимать замашки эстока) и деятельный ан-Танья всячески распоряжались.
Причем распоряжались сразу всем: приготовлением завтрака для Придатков, свертыванием лагеря, седланием лошадей, и так далее, и тому подобное, не считая множества разных мелочей. Распоряжения шли, разумеется, от имени Высшего Дан Гьена и Высшего Чэна Анкора. Мы с Чэном их всемерно одобрили (про себя!) и принялись наблюдать за всей этой суматохой, изображая снисходительное удовлетворение расторопностью своих дворецких.
Благодаря тому, что мы молчали и ни во что не вмешивались, отряду весьма быстро удалось продолжить путь.
Нас по-прежнему вела семья Метательных ножей; Чэн скакал бок-о-бок с их Придатком, знахаркой Ниру. Слева, сразу за узкой полоской полей, по краю которой мы ехали, возвышались скалы, справа – подступала изрытая оврагами, иссохшаяся и покореженная земля.
Еще не Кулхан, но уже – почти.
Почти.
Это только в Беседе почти не считается...
Проехать, как я понял, можно было только здесь – и я старался не думать о том, что будет, если дичь давно ушла от преследования.
Поля вскоре закончились, начались унылые солончаки, безрадостно-одинаковые, а за ними просматривалась гряда песчаных барханов.
Мохнатая неказистая кобылка, на которой ехала Ниру с ножами Бао-Гунь, остановилась.
– Вон граница песков Кулхан, – неторопливо звякнул верхний нож.
Я выскользнул из ножен и взмыл над головой Чэна.
Вскоре наш растянувшийся отряд собрался вокруг нас.
– Они должны были выйти именно сюда? – осведомился Чэн у Ниру.
– Да, – коротко отозвалась та. – И пришли тоже отсюда.
– Тогда снимаем поклажу и осматриваем окрестности. Глядишь, отыщутся какие-нибудь следы...
Пока коней освобождали от тяжести свернутых шатров, провизии и бурдюков с водой, мы с Чэном подъехали к Асахиро и Но-дачи.
Кстати, только сейчас я сообразил, что Обломок за всю дорогу так и не произнес ни единого слова.
– Как ты думаешь, Но, где их искать? – негромко поинтересовался я.
И увидел, как Дзю глядит куда-то в сторону, высовываясь у Чэна из-под локтя.