Цветы всегда молчат (СИ), стр. 35
А он сидел, смотрел на неё и думал, как она ему дорога, всё в ней, каждая мелочь: и поворот головы, и то, как она хмурит бровки, и как, задумавшись, прикладывает пальчик к губам, и та родинка на её плече, и даже её орфографические ошибки.
Тут Джози вытянула лист, гневно смяла его и зашвырнула в стену, затем, закрыла глаза руками и горько зарыдала. Ричард тут же подбежал к ней, наплевав на запрет пересекать территорию, опустился рядом, сжал ручку, осыпав каждый пальчик поцелуями.
— Ангел мой, что стряслось? Вы только скажите, я покончу с собой немедленно, ибо если я причина ваших слёз, то не имею право жить!
— О, нет, Ричард, не вы, — она вздохнула уже спокойнее и посмотрела на него: — он!
— Тогда я с большим удовольствием убью его, кем бы он не был!
— Ну нет же! Ну что же вы! Вы никак не убьёте его — это мой герой. Из романа.
— И что же натворил этот мерзавец, что заставил так страдать своего автора?
— Понимаете, героиня его так любит, так любит, а он её совсем не замечает! А ей так плохо! Она так несчастна! — в глазах Джози снова заблестели слёзы. Одна прозрачная струйка побежала к подбородку.
Ричард достал из кармана платок и бережно вытер её. Потом взял личико в ладони и нежно поцеловал глаза, млея от ощущения бархатных, влажных ресниц под губами.
— Что же это за герой такой, что заставляет героиню так страдать? Гоните его прочь. Или передайте, что скоро появится главный злодей и уж тогда он ему задаст!
71
Цветы всегда молчат
Джози коснулась тоненькими пальчиками его волос, заставив Ричарда затрепетать, потом обняла за шею, положила голову на плечо и несколько раз глубоко вздохнула. Он нежно обнимал её и чуть покачивал, баюкая. Наконец, успокоилась, отстранилась и размяла пальчики:
— Приступим! — провозгласила она, вставляя в машинку новый лист, и глаза её маниакально заблестели.
Ричард встал, поднял скомканную бумагу, спровадил её в ведро и, пробормотав:
— Мне уже страшно за героя, — вернулся, наконец, к чтению.
***
После обеда они поехали в Музыкальный салон.
Джози не очень любила слушать музыку, но сегодня там собирался едва ли не весь свет. К тому же он недавно подарил ей рубиновое колье, в котором она ещё нигде не была и теперь, в карете, нетерпеливо крутилась, не в силах дождаться, когда прибудут на место и все увидят её.
Он сидел рядом и сжимал её ладошку, затянутую сейчас в темно-вишнёвую длинную шелковую перчатку и шептал, что, увидев, все ослепнут, потому что её красота затмевает солнце.
В салоне действительно был аншлаг: все возбужденно обсуждали новую звезду, итальянского тенора Умбертинно Сальерти, который вот-вот должен был выйти на сцену. Ну и конечно пялились на них: то, что он так дерзко, у всех на виду, обнимал её за талию, было почти вульгарно. Он это знал и злился, потому что не хотел, чтобы хоть одна грязная сплетня или косой взгляд касались её, но иначе не мог. У него теперь было нечто чудесное, только его, и он не хотел делиться этим ни с кем. Хорошо, хоть Джози сейчас никуда не рвалась, а послушно держалась рядом, потому что удерживать её прежде было мучительно…
Наконец, все расселись, и занавес пал. И появился он. Он был очень юн и невероятно хорош собой, хотя и не очень высок и несколько одутловат. Да и пел божественно. Ричард, будучи гурманом в искусстве, не мог не оценить. Но наслаждаться мешал взгляд, которым Джози смотрела на исполнителя — полный восторга и обожания. Взгляд, которым она никогда не смотрела на него. Ричард горько вздохнул.
Джози ахнула и прошептала:
— Ричарад! Ричард! Как он прекрасен! Я никогда не видела таких красивых! Кажется, я влюблена!
Иногда это бывало больнее, чем он мог выдержать. Пришлось впиться судорожно сведенными пальцами в подлокотник кресла. Наконец, удалось вздохнуть, а то с ножом в сердце, что так легко всадила она, дышать было сложно. И он, чуть наклонившись к её уху, сказал:
— А я бы отдал жизнь за один такой взгляд!
Она хмыкнула:
— Какой же вы корыстный! И взяточник, к тому же! Неужто бы без взгляда не отдали?
— С наслаждением, — тихо и грустно заверил он.
***
По дороге домой они сидели, взявшись за руки, но молчали, погружённый каждый в свои мысли.
Наконец Ричард, которого молчание угнетало, заставляя думать чёрти что и даже ревновать, сказал:
— Ну что, берём его героем в вашу историю?
72
Цветы всегда молчат
— Нет же, — к удивлению Ричарда ответила она.
— Почему?
— Ну … как бы это сказать… он не совсем герой…
— Поясните?
— Ну все эти страдания, о которых он пел, они не его. Они тех, чьи стихи и музыка. Не думаю, что сам бы он стал спасать героиню. Или делать что-то для неё… А потом … я представила, — вы уж простите, но так было! — что мы с ним… ну … — она закрыла лицо руками, и он понял, что она горит от стыда: — будто мы с ним занялись любовью… — выговорила она наконец, пряча лицо у него на груди.
Ричард стиснул зубы. В нём кипела такая ярость, что он испугался того, что мог бы сказать. Но сказала она.
Безуспешно попытавшись поймать его взгляд здесь в тёмном пространстве кареты, она схватила его за руки и воскликнула:
— Не думайте ничего такого! Даже не смейте! Там, на месте его, у меня всегда были вы. Ваши руки, ваши губы. А его я так представить и …
Он не дал ей договорить, впившись поцелуем в её губы. И потому, что она чуть не расплакалась, понял, что она ждала этого не меньше, чем он.
Дальше было уже плевать на всё. Нужно было срочно её раздеть и коснуться её тела, иначе он бы сошел с ума.
— Мы… что.. будем здесь?.. В карете?..
— Угу, прямо здесь, — прошептал он, стягивая с неё накидку, и жадно целуя открывшиеся шейку, плечи…
— Мы же никогда…
— Зато теперь…
— Ах, как хорошо! — вздохнула она, пылко отвечая на его ласки. От её прикосновений он терял остатки здравого смысла. — Я боялась… — сквозь всхлипы проговорила она… — так боялась, что вы меня бросили…