Цветы всегда молчат (СИ), стр. 31

Сила Садовника позволяла видеть скрытую сущность вещей. Например, что весь мир буквально пронизывают волны, колебания. Недаром же вначале было Слово… И если ты слышишь это Слово, ловишь эту волну, то ты начинаешь вдруг понимать всё сущее — и звучание земли, и музыку сфер, и язык цветов… Поэтому Ричард подал ещё документы на филологический и на биологический, куда его также приняли без вступительных испытаний.

Вернувшись в Англию, он вынужден был вновь поселиться у Эрмиджа. Таково было требование Мастеров — следовало учиться смирению, иначе тварь, что жила внутри и время от времени требовала крови, не удержать, сказали ему. К тому же, как бы там ни было, именно из-за этих людей ты живёшь и дышишь, учись быть благодарным за любую мелочь.

В «Маковом плёсе» как обычно было полно народу, и когда он вошёл — все они замерли и притихли. В памяти ещё оставались растерзанные трупы Сесил и Моузера.

Ричард вежливо поздоровался с роднёй и сел по правую руку Эрмиджа, на правах его единственного, хоть и приёмного сына. Но теперь родственники, встретившись с оточенными

Цветы всегда молчат

клинками его взгляда и дерзкой улыбкой, начинали всерьёз задумываться, стоит ли с ним связываться. Один только Роджер так ничего и не понял: за эти годы он деградировал совсем, превратившись в жирного слюнтяя, но жажда мести за мать бушевала в нём. И вот, выследив Ричарда в одном из тёмных коридоров, он решил навешать ему, как следует. Но каблук Ричардова ботинка врезался в нос Роджера с такой скоростью, что тот не успел проследить, и силой, что у бедного жирдяя подкосились ноги… А потом Роджера выволокли на улицу и, снова подрубив парой приёмов, долго и со смаком макали лицом в ближайшей луже. После этого Ричарда больше не донимали.

Ему исполнилось шестнадцать, когда в дверь постучали и принесли письмо. Оно оказалось на имя Ричарда Торндайка и являло собой приглашение к одному из лучших стряпчих Лондона. Эрмидж хотел, было, отправиться с ним на правах опекуна, но Ричард пригвоздил его к месту холодным взглядом и сказал, что с этого момента он сам ответственен за свою жизнь. Адвокат, мистер Гинбош, вручил пухлый пакет, в котором сообщалось, что отныне, по достижению шестнадцати лет, он, Ричард Торндайк, становится владельцем солидного состояния — сумма стояла просто астрономическая! — и нового дома в Хэмпстеде. А также из конверта выпала записка. Совсем коротенькая, но заставившая его дрожать: «Прости за всё. Твой отец».

У Ричарда перехватило дыхание. Он, к вящему ужасу юриста, рухнул на колени и, вцепившись в волосы, горестно вопросил мироздание: «Почему?» Плакать за эти шестнадцать лет его отучили.

Найти следы отца, узнать его имя, не удалось, даже прибегнув к помощи Мастеров Ордена. Но в новый дом он переехал с удовольствием — жить у Эрмиджа ему было невыносимо физически: очень трудно передвигаться, когда стараешься не касаться стен, предметов, людей, словно всё пространство вокруг поражено страшным недугом.

Дом действительно был совсем новый: Ричард даже встретил маляров, уносивших стремянки и ведра из-под краски. Он тут же отозвал в сторону бригадира и сказал, что хотел бы внести некоторые изменения в проект. Тот, шокированный дерзостью мальчишки, возмутился: мол, как можно что-то говорить, даже не посмотрев. На что Ричард ответил, что более чем уверен, что ванных в доме не достаточно и запихнул рабочему в карман пачку банкнот. Тот, отродясь не видевший таких денег, сообщил, что готов приступить к перестройке немедленно.

Теперь Ричард мог полностью отдаться тому, что так любил, — науке, и работе над силой Садовника.

В девятнадцать он написал свою первую книгу, в двадцать — стал действительным членом-корреспондентом Королевской академии наук.

Тогда же отправился в свою первую экспедицию. Это стало серьёзным испытанием, так ради него никто не стал бы устраивать баню на привале, а его чистоплотность за те годы, что он жил в доме со всеми удобствами, превратилась почти в патологию. Да и признаться своим коллегам по экспедиции в такой проблеме, как страдания от невозможности помыться, было мучительно стыдно.

***

Ричард закончил тренировку. Вернул мечи на место, снова выкупался, поскольку даже малейший запах пота ассоциировался у него с грязью, чисто выбрился, причесался и, одевшись в простой, светлый и очень элегантный домашний костюм спустился на кухню…

… — Будете делать кофе, сэр? — поинтересовалась Лэтти, вот уже пять лет бывшая у него поварихой.

— Да, — поздоровавшись, весело отозвался он. — А как там наши коричные булочки?

Цветы всегда молчат

— Уже готовы, сэр.

— Отлично. Давай их сюда.

— Пудрой посыпать.

— Разумеется, но так, чтоб я этого не видел, — и он отвернулся к плите готовить кофе.

— Ох, балуете вы её! — покачала головой Лэтти.

— Да, и получаю от этого колоссальное удовольствие.

— А я вам, сэр, вот так скажу — были бы вы с ней построже, может, она бы не так капризничала. А то иной раз — уж простите, слышала! — она вам такое как скажет, что я не знаю, как вы терпите.

— Я не терплю, — покачал головой Ричард, — я люблю. Это большая разница. И давай больше не возвращаться к этой теме.

— Как скажите, сэр. Я-то как лучше хотела.

Он промолчал, поглощённый приготовлением завтрака. Кофе, наконец, закипел, и он налил его в чашечку, добавив туда сливок и насыпав сахару, положил на блюдце парочку ароматных булочек, красиво расставил всё это на подносе и пошёл в холл, где его уже ждал посыльный с тремя красными розами. Расплатившись, Ричард уложил цветы между чашками и пошёл наверх. Чтобы отворить и затворить дверь почти бесшумно и ничего при этом не уронить, пришлось постараться. Но он справился успешно и, поставив поднос на туалетный столик, опустился на колени возле неё…

Джози спала, откинувшись на спину… Длинные, ниспадавшие почти до ягодиц волосы, рассыпались по постели и укрывали свою хозяйку, подобно шёлковому одеялу, переливаясь золотом и перламутром. На пухленьких вишнёвых губках играла улыбка. Бретелька сорочки сползла с хрупкого плечика, являя взору темную родинку и приоткрывая соблазнительные полукружья её совершенных грудей. Её белая кожа — нежнее атласа, а под ней — голубоватые прожилки. Крошечные, самой прелестной формы, ступни выглядывали из-под небрежно накинутой простыни.

Каждый раз, когда Ричард видел свою жену, особенно вот так вот спокойно спящей, его охватывало чувство ирреальности происходящего. Что может маленькая прекрасная фейри делать рядом с таким, как он?