Цветы всегда молчат (СИ), стр. 27
Он считал, глядя на то, как на руках остаются алые полосы. Потом они будут очень болеть. И будет сложно что-то брать в руки. Но сейчас главное не сбиться, чтобы всё не началось вновь. У него уже неплохо получается, если он спокоен. Трудно быть спокойным, когда тонкий прут хлещёт тебя по рукам. Но он терпит. Не заплакать и не запнуться.
— Ладно, на сегодня довольно, — снизошёл господин и убирал прут. Хотя Долли была явно огорчена таким поворотом. — Теперь иди к своей тётушке, расскажи, что ты наделал, пусть она накажет тебя.
Тётушка Брандуэн, красивая величественная дама, сидела на диване в гостиной в окружении детворы: у её ног устроился сын, а вокруг расположились племянники и племянницы. Дети были нарядны и красивы. Они смотрели, как по игрушечный железной дороге бежит хорошенький паровоз.
Мальчик тоже замер, любуясь чужой игрушкой. Трогать чужие игрушки ему строго-настрого запрещено, а своих игрушек не было. А дети никогда не играли с ним. Он в таких случаях закрывал глаза и обещал себе, что однажды у него будёт нечто своё, нечто очень красивое, и он не за что не даст это им даже потрогать. И то будет не игрушка, а гораздо-гораздо лучше. Он каждый раз обещал себе это.
Правда, у него уже сейчас есть нечто, что не принадлежит им, — его имя и фамилия. Они были вышиты на его одежде с самого раннего детства, поэтому он точно их знает — по той вышивке он учился читать…
Тётушка Брандуэн обернулась к нему:
— Мальчик мой, но что там в этот раз? — она сказала почти нежно, едва ли не по-матерински.
Мальчик сбивчиво пересказал.
Тетушка покачала головой.
— Разве ты не знаешь, почему никто не хочет с тобой дружить и держаться за руки? Ну же, скажи нам.
— П-п-по-о-о-т-т-то-о-о-м-м-му ч-ч-т-тт-то, я-й-а-а-а г-г-га-а-а-д-д-ки-й!
55
Цветы всегда молчат
Дети смялись над ним и передразнивали.
— Вот видишь, ты и сам знаешь. Поэтому запомни — никто никогда не будет с тобой дружить и держаться за руки! Ты понял?
— Да.
— Вот и хорошо. А теперь тебя следует наказать. Детки, ну-ка, помогите мне: как мы его накажем?
Мальчик задрожал. Эти дети всегда придумывают что-то страшное.
— Лишить сладкого! — закричал один.
Это переживём.
— Оставить без ужина! — предложил кто-то ещё.
И это тоже.
Но тётушка отметала одно предложение за другим.
— Какие же вы всё-таки ангелочки! — умилилась она. — Но гадких мальчишек надо наказывать так, чтобы они поняли, насколько гадкие. Чтобы гаже их уже никого не было. А поступим мы так…
… Его ввели в обеденную залу и поставили на стул. Каждый — и взрослый и ребенок — мог подойти и вытереть об него руки, будь они жирные или перемазанные шоколадом. Он не должен шевелиться. Обеда сегодня не будет. В ванную не пустят. Гадкие мальчишки должны знать, что они гадкие и людям противно быть рядом с ними …
***
… — Сэр, я знаю, что вы очень добры и вам дорог этот ребенок, — говорил доктор Моузер, по прозванию Эскулап, господину Эрмиджу, приёмному отцу мальчика, — но иначе Пробуждение так и не случится. К тому же, как побочный эффект, может пройти заикание — наука это подтверждает.
Уильям Эрмидж потёр подбородок рукой. То был дородный человек с бульдожьим профилем и маленькими злыми глазами.
— И вы уверены, что этого не избежать?
— Никак не избежать, сэр.
— Ну что ж, тогда мне не остаётся ничего другого, как согласиться…
— Отец, не надо! — вот, сегодня уже хорошо. Без запиночки. Мальчишка упал на колени и посмотрел на господина Эрмиджа умоляюще.
Но тот в ответ лишь пнул его ногой.
— Не смей называть меня отцом, выродок. У тебя нет семьи и никогда не будет. Как только люди будут узнавать, кто ты есть на самом деле — они станут шарахаться от тебя! Понял, маленький негодяй?
Ребенок кивнул. Он уже научился не плакать, как бы больно не было.
Зато доктор Моузер улыбнулся ему почти отечески. Зубы у доктора гнилые. От него дурно пахло.
— Идём, дружок.
Мальчик внутренне сжался. Этот человек не приятен ему, но ещё неприятнее — отец.
… В кабинете доктора — кресло с кожаными ремнями и какой-то прибор со множеством проводов.
56
Цветы всегда молчат
Вид этого сооружения заставил бы поёжиться даже смельчака.
— Ну что же ты, садись, располагайся, — ухмыльнулся доктор, указывая на кресло.
— Спа-си-бо, сэ-эр.
— Нет, так не пойдёт — благодаришь, а сам — стоишь. Кто-нибудь увидит, скажет, что я плохой хозяин. Идём, я помогу тебе, — он положил свою большую волосатую руку на плёчо ребенку. Мальчик бросил на него просящий взгляд. — Потом ты ещё будешь мне благодарен.
Пришлось сесть. Доктор зафиксировал ему, руки, ноги, голову, обмотал провода вокруг пальцев. Потом поставил на стол баночку, в которой копошились личинки. Ребёнок отодвинулся, насколько это было возможно. Доктор взял одну пинцетом и поднёс к лицу мальчика. Она извивалась, вызывая рвотные позывы.
— Неправда ли она совершенна в своём омерзении? — расплылся в полубезумной улыбочке доктор.
— А ты знаешь, почему она здесь?
Мальчик помотал головой.
— Потому что у меня есть одно правило: плохой мальчик кричит, хороший мальчик — молчит. Сейчас я включу прибор — тебе будет больно. Но если ты откроешь рот — я брошу туда личинку и заставлю прожевать.
От одной мысли об этом ребёнок похолодел и поклялся себе молчать. Но когда рычаг опустили, и ток ринулся по проводам, ударяя в нервные окончания, детское тело изогнулось дугой, и душераздирающий крик сотряс своды лаборатории. Однако вопль тут же угас, когда в открытый рот посыпались личинки.
Потом его долго рвало, но больше он не кричал ни разу. Сила Садовника так и не проснулась, заикание не прошло, зато после экспериментов доктора Эскулапа стали дрожать руки и упало зрение. Пришлось надеть очки. Дети, что гостили в имении его приёмного отца, долго потешались над ним, когда впервые увидели в очках…