Цветы всегда молчат (СИ), стр. 25
— Загрыз! Не иначе загрыз, бедняжку! Вампирюга! — шикали ему вслед люди, памятуя о том, что буквально несколько мгновений назад он куда-то тащил громко верещавшую девушку.
Только Колдеру сейчас было плевать на эти пересуды: темная фамильная похоть Грэнвиллов, давно заглушённая и задавленная, и разбуженная сейчас словами Латои, корёжила его, почти лишая рассудка. Он несся к заветной двери, плохо соображая, что будет делать…
Наконец, он распахнул дверь и замер… Мифэнви лежала в той же позе, в какой он её оставил — такая хрупкая и до боли желанная. Он вошёл и притворил за собой дверь, сползая по ней, ударяясь затылком, и, со сдавленным стоном, хватая себя за волосы…
Грязные твари внутри него — наследие семи поколений распутников и сластолюбцев — бесновались, грозя вот-вот порвать железные цепи самоконтроля…
Глядя на Мифэнви, ему больше всего на земле хотелось содрать с неё это уродливое платье, обнажая усыпанные веснушками худенькие плечи, разметать по подушкам червонное золото волос и попробовать, каковы на вкус эти детски-припухлые, сейчас чуть приоткрытые, губы.
Но он давным-давно, ещё, когда сам умолил её остаться, чтобы отдать брату, запретил себе даже мечтать об этом.
А потом, когда она юная и невозможно красивая, шла по проходу в церкви, чтобы принести брачные клятвы его брату, он шептал:
— Только будь счастлива!
Когда отрывал её, бьющуюся в истерике, от безжизненного тела Пола и нёс в замок, он шептал:
— Только не плачь!
Когда, потухшую и присмиревшую, удерживал за талию на похоронах, сам готовый ринуться в могилу за любимым братом, последним его родным человеком в этом мире, он шептал:
— Только не уходи!
Потом, когда целых полтора года бился с её меланхолией и депрессией, шептал:
— Только живи!
51
Цветы всегда молчат
И, наконец, когда она сама впервые вышла во двор и сказала, ещё тихим, едва слышным голоском, что хотела бы здесь, на камнях, разбить клумбы и посадить цветы, он самолично таскал почву из долины и шептал:
— Только улыбайся!
А после цветы расцвели, и она впервые за много дней рассмеялась, и он понял, что победил. Победил мерзких демонов, что пытались, сбив его с пути потерями и горем, потушить её свет.
И вот сейчас они вылезли вновь, алчущие и жаждущие, впивающие когти и зубы в его душу, и требовали: накорми! накорми! И ему приходилось всаживать ногти себе в ладони, иначе бы он, содрав с неё одежду, взял бы её, зло и неистово, не делая скидки на хрупкость, не церемонясь с невинностью… Он бы упивался её криками, слизывал бы её слёзы, терзал бы её груди…
Колдер мучительно застонал. Как же давно у него не было женщины. По сути — у него никогда не было своей женщины. Те же, кого он бы хотел назвать своей, уходили к другим — к отцу, к брату… А ему же оставались только шлюхи. Он брезговал шлюхами, презирал себя за каждое посещение, но по-другому было просто нельзя, чтобы не слететь с катушек. Шлюхи у него были постоянные,
чистые и проверенные, чтобы избежать участи отца. Он достаточно платил им, чтобы они принимали только его, чтобы терпели его утончённый садизм, настоянный на фамильной спеси и столь присущий выходцам из старинных аристократических династий…
— Но почему, почему ты не выбрала меня, моя Незабудка! — прошептал он, горестно и обречённо. И тут длинные, загнутые и будто осыпанные золотой пыльцой по краям, темно-рыжие ресницы Мифэнви затрепетали. Она открыла глаза и встретилась с алчущей бездной его взгляда.
— Вы сказали — незабудка? Та старуха… она тоже звала меня незабудкой…
— Да, Мифэнви, Незабудка, — произнёс он, когда дыхание все-таки восстановилось после недавнего забега по кругам ада, — цветок. Вы — Цветок. А я — Смотритель Сада Ордена Садовников[1].
— Что ещё за орден? Нечто вроде секты религиозных фанатиков? — почти с презрением сказала она.
— Нет, скорее, нечто вроде рыцарей — хранителей баланса и равновесия.
— Цветы, Садовники, тайный орден. Вы пугаете меня, Колдер. Это попахивает языческой ересью!
— почти гневно проговорила Мифэнви. Хотя она и не отличалась излишней набожностью, её, тем не менее, возмутило услышанное.
— Ничего подобного, — уверено сказал он, вставая и отряхиваясь, — мы ведь охраняем Сад.
— Какой ещё сад? — удивилась она. — И от кого?
— Сад, Мифэнви, только один. Тот самый, о котором сказано в Святом Писании — Эдемский, — отозвался он. — Приходите ко мне в лабораторию, вам ещё столько предстоит узнать… — с этими словами он поклонился и выскользнул из комнаты.
Мифэнви сидела потрясенная, не в силах поверить, что всё происходящее, — реальность. Сначала та старуха, теперь Колдер, — зовут её Незабудкой. Пол тоже умер, сжимая в руке незабудки…
Ох, может всё-таки стоит сходить и выслушать его.
Раньше Мифэнви никогда не была в лаборатории Колдера. Ну химичит там себе, да и пусть химичит. Её как-то и не тянуло. Поэтому сейчас, остановившись у солидной кованой двери, она приложила руку к груди, где сейчас испугано колотилось сердце.
52
Цветы всегда молчат
Наконец, собравшись с духом, толкнула дверь, та специально была чуть-чуть приоткрыта, вошла и обомлела — кругом валялись пергаментные свитки и лежали стопы старинных книг, в перегонных кубах и ретортах что-то булькало, в шкафах стояли банки с заспиртованными фантасмагорическими тварями… Мифэнви удивилась себе, что не лишилась чувств при виде этого.
— Колдер, чем вы тут занимаетесь? Магией? Алхимией? — холодный липкий ужас полз по её ногам, подымаясь выше, и, наконец, ледяной рукой стискивая сердце. — Может, мне стоит начать верить, что вы — вампир?
Он проговорил, стоя к ней спиной и смотря на свет, что лился из крошечного окошка под потолком.
— Здесь я изготавливаю Удобрения и Реактивы. Но если вам проще — можете называть их магическими зельями.
— Зачем вам всё это?
— Удобрения, чтобы питать Цветы. — Мифэнви вздрогнула. Если допустить, что она этот самый цветок, то в неё будут вливать эту жуткую жижу? Бррр… — Реактивы, чтобы травить Сорняки и Паразитов…